Новости Библиотека Учёные Ссылки Карта сайта О проекте


Пользовательский поиск







предыдущая главасодержаниеследующая глава

XVI. Государственные помыслы

"Истинный человек и сын 
 Отечества есть одно и то же". 

А. Н. Радищев.
 

1 ноября 1761 года по случаю дня рождения И. И. Шувалова Ломоносов прислал ему неожиданный подарок - письмо "О размножении и сохранении Российского народа". Ломоносов решил поделиться с Шуваловым своими мыслями о благе и преуспеянии родины в скромной надежде^ что "может быть найдется в них что-нибудь к действительному поправлению российского света служащее", ибо ревность к делам отечества не позволяет ему и малейшего "хотя бы только по виду полезною обществу оставить" под спудом1.

1 (Свыше 100 лет письмо Ломоносова находилось под цензурным запретом. В 1819 году ею попытался опубликовать с важными пропусками В. Олин (в "Журнале древней и новой словесности"). По этому поводу возникло целое разбирательство. Цензор Яценков, одобривший рукопись, едва не поплатился должностью. В 1842 году письмо с еще большими пропусками было напечатано в "Москвитянине" М. П. Погодиным. Полностью оно было напечатано только в 1871 году Н. С. Тихонравовым в журнале "Беседы в Обществе любителей российской словесности" (т. 117, стр. 72-86), а затем (по другому списку) в 1873 году П. П. Пекарским в журнале "Русская старина" (№ 10, стр. 565-580).)

Ломоносов, несомненно, надеялся, что некоторые его полезные мысли при содействии Шувалова проникнут в государственную практику. На большее он и не рассчитывал. Поэтому неправильно было бы рассматривать это письмо как изложение всей политической или социальной программы Ломоносова. Даже в пору своего наивысшего влияния Ломоносов не мог заговорить полным голосом о правах народа. Вопреки всей своей гордости, он должен был пройти через переднюю вельможи, чтобы постучаться к нему с народною нуждою. Он был связал не только в своих действиях, но и в выражении своих мыслей. Бескорыстно заботясь о пользе отечества, он готов был передать свои идеи Шувалову, не печалясь о своем имени, лишь бы они были осуществлены.

Послание Ломоносова к Шувалову производит впечатление подлинного письма,, а не политико-экономического трактата. Оно написано запросто, живым, метким народным языком, порывисто и даже запальчиво. Ломоносов излагает свои мысли не равномерно и не строго последовательно, отвлекается в сторону и торопливо высказывает свои попутно набежавшие замечания, как, например, о возможном действии электрической силы при возникновении болезней и поветрий во время солнечных затмений. Ломоносов написал свое письмо сгоряча, возможно, за один присест. Но мысли эти беспокоили его давно. Ломоносов сам говорит, что в основу его письма легли "старые записки", которые он нашел, "разбирая свои сочинения". Он полагает, что его "замеченные порознь мысли" (то-есть заметки) можно было расположить по следующим главам:

"1. О размножении и сохранении Российского народа.

2. О истреблении праздности.

3. О исправлении нравов и о большем народа просвещении.

4. О исправлении земледелия.

5. О исправлении и размножении ремесленных дел и художеств.

6. О лучших пользах купечества.

7. О лучшей Государственной Экономии.

8. О сохранении военного искусства во время долголетнего мира".

Таким образом, становится несомненным, что Ломоносов имел обыкновение записывать и даже систематизировать свои мысли, направленные "к приращению общей пользы", подъему экономической жизни, росту промышленности и торговли, распространению культуры и образованности и т. д.

Дошедшее до нас письмо к И. И. Шувалову касается только первой темы: размножения и сохранения российского народа, что Ломоносов, по его собственным словам, считал "самым главным делом". "Величество, могущество и богатство всего государства" состоит в обилии трудоспособного, здорового и благоденствующего населения, а "не в обширности тщетной без обитателей". Не от избытка людей, а от их недостатка страдает необозримая Россия, способная "вместить в свое безопасное недро целые народы".

Богатейшие земли оставались необработанными. Бурно развившаяся русская промышленность терпела жестокий недостаток в рабочих. Московские суконные фабриканты жаловались в 1744 году Мануфактур-коллегии, что им неоткуда взять рабочих. Вольных набрать негде, а помещики крепостных без земли не продают, кроме негодных. Главною причиною отсутствия свободных рабочих рук было, конечно, крепостное право, дававшее монополию на труд. Но и помещики испытывали недостаток в крепостных. Само правительство, втянутое в Семилетнюю войну, было крайне заинтересовано в увеличении подушных сборов, натуральных повинностей и рекрутов. И вряд ли случайно письмо Ломоносова к И. И. Шувалову почти совпало с изданием Указа о третьей ревизии (28 ноября 1761 года), которая должна была определить численность и состав податного населения России.

Ломоносов рассматривает причины убыли населения и предлагает свои "способы", принятие которых, как он даже высчитал, могло бы обеспечить "приращение Российского народа" до полумиллиона человек в год, "а от ревизии до ревизии в двадцать лет до десяти миллионов". Ломоносов хочет обратить внимание правительства, что народ лишен всякой медицинской помощи, особенно "по деревням", где "простые безграмотные мужики и бабы лечат наугад... с вороженьем и шептаньем", чем только "в людях укрепляют суеверие" и "умножают болезнь".

Ломоносов не отвергает вовсе народной медицины, которой приходилось довольствоваться в то время. "Правда, - пишет он о таких знахарях, - много есть из них, кои действительно знают лечить некоторые болезни, а особливо внешние, как коновалы и костоправы, так что иногда и ученых хирургов в некоторых случаях превосходят, однако все лучше учредить [лечение] но правилам, медицинскую науку составляющим". Страна испытывает большой недостаток в подготовленных медиках. Даже "войско Российское" терпит в них нужду. "Лекари не успевают перевязывать и раненых, не токмо чтобы всякого осмотреть, выспросить обстоятельства, дать лекарство и тем страждущих успокоить".

Он требует государственных мер для организации здравоохранения, чтобы было заведено "по всем городам довольное число докторов, лекарей и аптек". Для этого необходимо подготовить "довольное число Российских студентов" и положить конец засилыо иноземцев в медицине. Ломоносов указывает, что иностранцы умышленно не дают ходу русским людям в медицине. "Стыдно и досадно слышать, - пишет Ломоносов, - что ученики Российского народа, будучи по десять и больше лет в аптеках, почти никаких лекарств составлять не умеют". Все это происходит потому, что аптекари держат русских учеников в черном теле, ничему их не обучают и они "при решете и уголье до старости доживают и учениками умирают". Ломоносов предлагает: "Медицинской Канцелярии подтвердить накрепко, чтобы как в аптеках, так и при лекарях было довольное число учеников Российских, коих бы они - в определенное время своему искусству обучали и Сенату представляли".

Одним из существенных препятствий для увеличения населения была огромная детская смертность. И вот Ломоносов впервые в России говорит о необходимости широких государственных мер для охраны матери и ребенка. Он предлагает обратить серьезное внимание на "искусство повивальных бабок" и издать на русском языке особое наставление, собрав предварительно "дело знающих" повитух и спросив "каждую особливо и всех вообще и что за благо принято будет внести в оную книжицу", соединив ее с руководством по лечению детских болезней.

Книгу о повивальном искусстве Ломоносов предлагает не только распродать по всему государству, но и разослать по всем церквам, "чтобы священники и грамотные люди" могли пользовать этим наставлением неграмотных. А кроме того, Ломоносов предлагает "принудить властию" духовенство, чтобы оно крестило детей только теплой водой во избежание простуды. Ломоносов при этом сердито замечает, что не только в деревнях, но и в городе нередко крестят новорожденных зимой в самой холодной воде, иногда даже со льдом. Священники при этом ссылаются на предписание "требника", чтобы вода для крещения "была натуральная без примешения", а значит, "вменяют теплоту за примешенную материю, а не думают того, что летом сами же крестят теплою водою по их мнению смешанною", - замечает Ломоносов, почуявший, что и здесь он сталкивается с ненавистной ему теорией "теплотворной материи". Ломоносов требует настойчивой борьбы с поветриями, как он по-русски называет эпидемии. Меры эти должны состоять "в истреблении уже начавшегося или в отвращении приходящего", о чем необходимо медицинскому факультету составить особое наставление. Кроме болезней и эпидемий, Ломоносов обращает внимание на различные другие причины убыли населения, бытовые и социальные.

Он не закрывал глаза на черты отсталости, патриархальщины, на дикость феодальной страны. Он сурово осуждает проявления темноты и невежества, которые видит на каждом шагу. С раздражением описывает он церковные праздники: обжорство и разгул во время "широкой масленицы", неумеренные и изнурительные посты и безудержное пасхальное веселье, когда повсюду "разбросаны разных мяс раздробленные части, разбитая посуда, текут пролитые напитки... лежат без памяти отягченные объядением и пьянством... недавние строгие постники".

Ломоносов убежден, что все эти обычаи "посягают на здоровие человеческое", что "круто переменное питание тела" разрушительно для здоровья, а потому предлагает либо вовсе отменить посты, либо перенести их на другое время, для чего даже созвать церковный собор. Ломоносов смело пишет, что православные посты - это всего лишь слепо заимствованный чужеземный обычай, сложившийся в других странах и в другом климате. Ломоносов вообще не видит толку в постах, утверждая, что лучше иметь "в сердце чистую совесть, нежели в желудке цынготную рыбу". "Обманщик, грабитель, не правосудный, мздоимец, вор прощенья не сыщет, хотя он вместо обыкновенной постной пищи в семь недель ел щепы, кирпич, мочало, глину, и уголье и большую бы часть того времени простоял на голове вместо земных поклонов", - пишет Ломоносов.

В этих словах слышится смелый голос просветителя, отрицающего всякую моральную ценность бессмысленного аскетизма и утверждающего, что только та добродетель истинна, которая связана с общественным благом. Нападая на такие обычаи и церковные установления, как посты, Ломоносов ополчался против всего старого мировоззрения. Он хорошо знал, как цепко держатся за букву и мертвое правило не только старообрядцы, но и прочий "православный люд". Выступая против постов, Ломоносов хочет разбить дух косности и консерватизма, мешающий прогрессивному развитию страны. Если бы удалось сломить посты, то это облегчило бы перестройку всего бытового уклада, означало бы решительный сдвиг в самой психологии народа. Это была, конечно, несбыточная мечта. Ни на что подобное не шла церковь и через сто лет. Но весьма примечательно, что Ломоносов не только мечтал о подобных новшествах, но и предлагал их правительству. В его голосе слышатся решительность и пафос петровских реформ.

Ломоносову кажется, что все, что он предлагает, не труднее и не больше того, что уже делал Петр. Заставил же Петр "матросов в летние посты есть мясо". "Ужасные обстоят препятствия", - пишет он Шувалову, однако разве легче было "уничтожить боярство, патриаршество и стрельцов" и вместо них создать новые петровские учреждения, новое войско, "перенести столицу на пустое место и новый год в другой месяц". Ломоносов борется за продолжение и углубление петровских реформ. "Российский народ гибок!" - восклицает он.

Ломоносов, безусловно, преувеличивает значение административных мер и государственной регламентации быта, оправдываемых соображениями "общей пользы". Однако в "Письме" Ломоносова содержится нотка, которая отделяет его от административного духа петровских реформ. Это забота о том, чтобы правительственные мероприятия не изнуряли народ и не ложились на него тяжким бременем. "Уповаю, что сии способы не будут ничем народу отяготительны", - заявляет Ломоносов. Ломоносов знал всю Россию сверху донизу, и за каждым, даже мелким, его замечанием стеной вставала русская действительность.

Он протестует против неравных и насильственных браков, когда по деревням "женят малых ребят для работниц" или приневоливают к замужеству, ибо такие браки обычно несчастливы, приводят к семейным раздорам, побоям и неблагоприятно отражаются на детях. Ломоносов поднимает голос против вкоренившегося обычая. Крестьяне, купцы и мещане устраивали "счастье" своих детей, не спрашивая их самих и руководствуясь только соображениями выгоды и приданого. В среде духовенства женились из-за места, принимая приход вместе с дочерью предшественника. Дворянство исходило из сословных интересов, не пренебрегая и денежными. Брак по свободному выбору был величайшей редкостью. Ломоносов выдвигает требование к духовенству: "жениха бы и невесту не тогда только для виду спрашивали, когда они уже приведены в церковь к венчанию, но несколько прежде". Однако Ломоносов не упоминает о наиболее чудовищных формах насильственного брака, вызванных крепостным правом, при котором помещики по своему произволу женили своих крепостных. Требование к священникам, чтобы они, услышав о браке по принуждению, "оного не допускали", было неосуществимо при полной униженности и зависимости сельского духовенства от помещика.

"Драки происходят вредные между соседями, а особливо между помещиками, которых ничем, как межеванием, утушить не можно". Ссоры из-за земли в то время кончались целыми кровавыми побоищами. Деревни шли на деревни с дрекольем, помещики вели друг с другом почти военные действия. 24 января 1752 года в указе "О нечинении на спорных землях ссор и драк" был приведен такой пример: "в прошлом 1750 году в Каширском уезде, па сенных асессора Алексея Еропкина покосах, дворовыми людьми и крестьяны бригадира Петра Архарова и вдовы княгини Львова убито одного Еропкина крестьян до смерти 26 человек". Сенатская комиссия установила, что крепостные Архарова и Львовой "для той с Еропкина крестьяны драки нарядно1 с дубьем, кольем, шестами и рогатинами выехали". Мерой против такого зла считалось "генеральное межевание", на чем настаивал в том же 1752 году Петр Шувалов. В 1754 году были предприняты попытки такого межевания в Московской губернии, но они встретили ожесточенное противодействие помещиков, доказывавших свои "исконные права" на заповедные межи. Началось такое сутяжничество, что межевание было остановлено. Только в марте 1765 года был издан Екатериной II указ об учреждении комиссии о государственном межевании.

1 (Нарядно - здесь в смысле "по приказу помещиков".)

"Для расколу много уходит российских людей на Ветку", - замечает Ломоносов в другом месте. И это также был наболевший и беспокоивший правительство вопрос. Старообрядцы в большом числе уходили от религиозных преследований за рубеж. Только в пределах одного гомельского староства на территории Полыни "укрывалось" в Ветковских слободах (в бассейне реки Сож) более сорока тысяч беглых старообрядцев. Сюда, как и на далекий север, бежали не только приверженцы старой веры, но и просто от помещичьего произвола и рекрутчины. Известно, например, что в 1743 году было поймано в Волоколамске двадцать крестьянских семей, пробиравшихся на Ветку. Некий пушкарский сын из Ржева подрядился не только их туда проводить, но и обучить "молиться по раскольничьи", чтобы их там лучше приняли. Ветковцы сносились всякими путями со своими единоверцами на реке Иргызе, с яицкими казаками, староверами на Припяти, в Подолии, на Буге, на Днестре и даже ушедшими за Дунай, в Туретчину. Из разных мест России тайные старообрядцы отправляли "на Ветку" своих детей для совершения обряда крещения или венчания, туда посылали "для отпущения" "грехи, записанные от умирающих". Ветковцы рассылали своим единоверцам "благословенные хлебы" и даже "запасное причастие", запрятанное в пустых орехах. Ожесточенных фанатиков, поддерживавших связь между старообрядцами и рисковавших при этом головой, пытался использовать в своих целях прусский король Фридрих во время Семилетней войны, о чем, повидимому, знал и Ломоносов. Не вдаваясь в рассуждения об общих причинах "раскола", Ломоносов лишь предположительно говорит, "не можно ли" ветковских беглецов возвратить "при нынешнем военном случае".

Так же осторожно касается Ломоносов вопроса о разбойниках. Разбойники представляли в XVIII веке грозную силу. В "Письме" Ломоносова отмечено, что по реке Ветлуге, на семьсот верст по течению, нет ни одного города - "туда с Волги укрывается великое множество зимою бурлаков, из коих не малая часть разбойников. Крестьяне содержат их во всю зиму на полтину с человека, а буде он что работает, то кормят и без платы не спрашивая паспортов". Объединившись с недовольными крестьянами, разбойники отбирали оружие у посланных против них команд. В 1747 году неподалеку от Гжатска крестьяне оказали поддержку ватаге разбойников. В сопротивлении участвовало около, семисот человек. Так продолжалось в течение всего царствования Елизаветы. Это была дремлющая Пугачевщина, обрушившаяся с неслыханной силой на дворянскую империю Екатерины II. Ломоносов в своем письме не касается социальных причин, вызвавших появление разбойников, ватаги которых составлялись из разоренных и измученных крепостным правом крестьян. Он указывает лишь на ущерб, причиняемый разбойниками, нарушение нормальной экономической деятельности, угрозу жизни и безопасности населения.

Ломоносов становится на узкоадминистративную точку зрения и предлагает ряд мероприятий для искоренения разбойников. Города надо обнести валами, рвами и палисадами; где нет постоянных гарнизонов, поставить мещанские караулы, завести постоянные ночлежные дома для проезжих, а прочим горожанам запретить пускать кого-либо на ночлег, кроме близких родственников, и т. д.

Ломоносов не затрагивал в своем "Письме" основ социального устройства, но сама жизненность поднятых им вопросов объективно сталкивала его с реальными условиями феодально-крепостнического строя. И как ни обходил Ломоносов в письме к фавориту царицы вопрос о крепостном праве, оно стучалось и напоминало о себе на каждом шагу. Как раз во время написания "Письма", накануне дарования "вольности дворянству" Петром III, чрезвычайно усилился помещичий произвол, свистел кнут и свирепствовала Салтычиха... Было бы несправедливо утверждать, что Ломоносов не видел страданий крепостного крестьянства или оставался равнодушным к бедствиям тяглой Руси. Ведь даже в письме к Шувалову, говоря о "живых покойниках" - беглых крестьянах, Ломоносов прямо пишет: "Побеги бывают более от помещичьих отяготений крестьянам и от солдатских наборов". Это достаточно ясно сказано. Правда, Ломоносов ни слова не говорит в своем "Письме" об устранении этих "помещичьих отяготений". Предлагаемые им "способы" внешне не затрагивают основ крепостного строя, но его неустанная борьба с темными сторонами окружающей его действительности, неразрывно связанными с крепостным правом, была объективно направлена против крепостного права.

Это обстоятельство вносило в рассуждения Ломоносова внутреннее противоречие. Ломоносов не восставал против феодально-крепостнического государства и не призывал к его ниспровержению. Напротив, он пытался использовать это государство и добиться от него конкретных мероприятий, направленных на улучшение жизни и просвещение народа. Ломоносов поступался своими социальными требованиями, несомненно более широкими, чем он мог позволить проявить их в письме к вельможе, ради непосредственного практического результата. Почти все его общественные выступления, речи, записки, проекты, письма проникнуты болью и тревогой за судьбу русского народа. Ломоносов полон горячего и искреннего желания сберечь каждого русского человека, обеспечить ему счастье и благоденствие, открыть для него путь к науке и образованию, не позволить теснить его всяческим пришельцам, безразличным или враждебным развитию его национальной культуры. Но Ломоносов не смог подняться до сознания необходимости освободительной революционной борьбы. И в этом отношении он, разумеется, стоит значительно ниже Радищева, вскоре после него выступившего с пламенным обличением крепостничества.

Идеология Радищева явилась вершиной русской революционной мысли и революционного действия для всего XVIII века. Ко времени его выступления классовые противоречия в России достигли необычайного напряжения, нашедшего свой выход в могучем движении Пугачева. Пугачевское восстание и сформировало окончательно Радищева - дворянского революционера, открыто перешедшего на сторону крестьянской революции.

Ломоносов сложился как человек и ученый за несколько десятилетий до появления революционной книги Радищева.

Ломоносов не шел на открытый и прямой штурм феодализма, как Радищев. До известной степени он даже пытался примирить прогрессивные тенденции буржуазного развития с помещичьим крепостническим государством. Но его патриотические помыслы были всецело направлены на благо выдвинувшего его великого народа, хотя он и не видел к этому иных путей, кроме всемерного развития производительных сил и просвещения своего отечества.

* * *

Государственные помыслы Ломоносова были устремлены в основном не на социальные реформы. Он отдавал свои силы прежде всего на то, чтобы обеспечить развитие производительных сил страны, освободить ее от иностранной зависимости, способствовать укреплению экономической и военной мощи Русского государства, подъему русской национальной культуры и науки. Ломоносова отличало от большинства современников исключительно глубокое понимание тех тенденций прогрессивного развития России, на путь которого выводили петровские реформы. В своем "Похвальном слове Петру Великому" Ломоносов прежде всего указывает на растущую экономическую независимость страны, обеспечивающую ее политическое и военное могущество: "'Коль многие нужные вещи, которые прежде из дальних земель с трудом и за великую цену в Россию приходили, ныне внутрь государства производятся, и не токмо нас довольствуют, но избытком своим и другие земли снабдевают. Похвалялись некогда окрестные соседи наши, что Россия, государство великое, государство сильное, ни военного дела, ни купечества без их спомоществования надлежащим образом производить не может, не имея в недрах своих не токмо драгих металлов для монетного тиснения, но и нужнейшего железа к приуготовлению оружия, с чем бы. стать против неприятеля. Исчезло сие нарекание от просвещения Петрова, отверсты внутренности гор... Проливаются из них металлы... Обращает мужественное российское войско против неприятеля оружие, приуготованное из гор Российских, Российскими руками".

Среди заслуг Петра Ломоносов отмечает создание условий для развития обширной внутренней торговли и торгового мореплавания, которые он объединяет под общим наименованием "купечества". Петр "отворил новые пристани на Варяжском море" и при нем с помощью каналов "совокуплены великие реки для удобнейшего проходу российского купечества, сочинены пошлинные уставы, утверждены купеческие договоры с разными народами".

Своеобразной особенностью развития русской промышленности со времен Петра явился рост крупной обрабатывающей промышленности, возникавшей при государственной поддержке. Русские казенные горные заводы были крупнейшими в Европе. Только на десяти пермских заводах работало 28 тысяч приписных крестьян, на казенной парусной фабрике в Москве-1 162 рабочих. Всего после смерти Петра насчитывалось уже 233 казенных и частных завода. Удельный вес крупной промышленности был очень велик и оставлял далеко позади западноевропейскую промышленность, складывавшуюся из множества мелких и распыленных предприятий.

Ломоносов в течение всей своей жизни боролся за дальнейшее развертывание петровской программы развития страны. Он конкретизировал и развивал ее в своих общественных выступлениях, проектах и планах и пытался реализовать ее в своей практической деятельности.

Однако это вовсе не означает, что Ломоносов пренебрегал значением сельского хозяйства или не уделял ему должного внимания. Напротив, Ломоносов, как никто в его время, стремился поднять уровень сельского хозяйства, поставить его на научную основу, о чем как раз мало помышляли рядовые помещики, отроившие свое хозяйство на даровом труде и безжалостном угнетении крепостных. В конце 1759 или в начале 1760 года Ломоносов набрасывает проект особой Государственной коллегии (сельского) земского домостройства. Это специальное научное учреждение, призванное разрабатывать вопросы сельского хозяйства по очень широкой программе. Во главе коллегии должны были быть поставлены президент и вице-президент, "весьма знающие в натуральных науках". Советники коллегии - физик, химик, натуральный историк и медик. Кроме того, при ней состоят ботаник, механик, геолог, специалисты-практики - лесовод ("форстмейстер"), садовник и другие.

Коллегия опирается на широкую сеть корреспондентов из дворян, управителей государственных и дворцовых деревень. Вместе с тем Ломоносов ходатайствует о позволении, "чтоб подавали всякие люди о економии", то-есть заботится о постепенном вовлечении в работу коллегии более широких слоев народа. Коллегии надлежит собирать известия о погоде, "о урожаях и недородах и пересухах", следить за экономической жизнью, связанной с сельским хозяйством, изучать экспортные возможности, или, как говорит Ломоносов, "смотреть о внутренних избытках в государстве". Среди тем, подлежащих изучению, Ломоносов намечает: "о лесах", "о дорогах и каналах", "деревенские ремесленные дела" и т. д. Ломоносов предусматривает создание опытной агротехнической базы, для которой необходимо отвести поблизости от Петербурга участок, "где бы разные места были, гористые и сухие, болотистые и глинистые и луговые". В обязанности членов коллегии входит "читать новые иностранные книги", чтобы использовать все ценное для нужд русского сельского хозяйства. Однако ученые должны не зарываться в книги, а постоянно думать о практике. Ломоносов указывает на оторванность от жизни западноевропейской сельскохозяйственной науки. "Хотя много издают в немецкой земли и в других местах, да потребляют мало". Русская наука должна итти своим путем!

Весьма замечательно, что в программу работ новой коллегии Ломоносов включил тему "о лесах". Эта тема занимала и его самого. В своем сочинении "о слоях земных" Ломоносов, указывая, что в случае "недостатка в дровах" можно будет широко пользоваться торфом и каменным углем, сообщает, что он предполагает изъясниться "о сем пространнее" в особом "Рассуждении о сбережении лесов". При этом он тут же иронически отзывается о "людях, кои у нас в России о сбережении лесов весьма и чуть ли не излишно в некоторых обстоятельствах попечительны". Повидимому, Ломоносов в этом не написанном или не дошедшем до нас сочинении противопоставлял чисто административным "попечениям" о сбережении лесов их правильное экономическое использование и рациональное лесоводство на научной основе.

Ломоносов, как никто в его время в России, сознавал роль и значение леса. Лесное хозяйство было для него неразрывно связано с научным изучением лесов как могущественного явления природы. Уроженец севера, Ломоносов любил и хорошо понимал жизнь леса. Огромные пространства России, покрытые тысячеверстными лесами, постоянно привлекали его внимание как ботаника, геолога, географа и экономиста. Его отдельные наблюдения и высказывания о природе леса отличались большой проницательностью. Так, им было отчетливо сформулировано положение о роли древесных пород в почвообразовании, причем его указание о положительном влиянии примеси лиственных пород к хвойным, особенно березы к ели, стало достоянием лесной науки лишь в XIX веке. Точно так же Ломоносов отметил, что большие лесные пожары не только "пользе человеческой вредны", иными словами - наносят сильный экономический ущерб, но, обнажая "земное недро", играют и существенную роль в геологических и геоморфологических процессах. Всю глубину этих замечаний Ломоносова смогла оценить только наука нашего времени, которая обратила внимание на значение лесных пожаров в образовании болот, заболачивании грунта, деградации вечной мерзлоты, на после пожарные изменения растительного покрова и т. д.

Коллегия должна поддерживать связь с Академией наук и с медицинским факультетом - тогдашними центрами естественных наук. Однако Ломоносов настаивает, чтобы коллегия сельского домостройства была самостоятельным учреждением, независимым от Академии наук. "Соединить с Академией ничего не будет добра", - замечает он, памятуя современные ему порядки. Проект Ломоносова не был осуществлен. Правда, в год его смерти ненавистный ему Тауберт представил Екатерине II свой план "Патриотического общества для поощрения в России земледельства и экономии". Этот план в урезанном и скомкаином виде повторял идеи Ломоносова и привел к созданию "Вольного экономического общества", просуществовавшего до 1917 года. То, что мыслилось Ломоносовым как государственное дело, осуществилось как частное, помещичье общество. Заботы Ломоносова о развитии сельского хозяйства продолжают усилия Петра, поощрявшего разведение табака, винограда, лекарственных растений и других технических культур, содействовавшего распространению холмогорского молочного скота и т. д.

Ломоносов мечтал о внедрении в русское сельское хозяйство новейших методов земледелия. Он пристально следил за всем, что появлялось нового в агрономической литературе и на практике. В конце жизни он заинтересовался кустовой культурой злаков, которой он придавал большое значение в будущем. 7 сентября 1764 года Ломоносов поместил в "Санкт-Петербургских Ведомостях" небольшую заметку о новых опытах, при которых он присутствовал: "В здешнем императорском саду, что у Летнего Дворца, старший садовник Эклебен прошлого года посеял на небольших полосках пшеницу и рожь на пробу искусства своего в размножении разного севу. Сие так удалось ему, что почти всякое зерно взошло многочисленными колосами, на подобие кустов. В одном из оных содержалось 43 колоса спелых, да 5 недошлых, из коих в одном начтено 81 зерно, а всех в целом кусте из единого посеянного зерна вышло 2 375 зерен, весом 9% золотника... Пшеничной куст, из одного зерна происшедший, состоял из 21 колоса, из коих один был в 61 зерно, а всех зерен 852, весом 7 3/4 золотника". "Сей первый опыт, - делает вывод Ломоносов, - доказывает, что и в наших северных краях натура в рассуждении хлеба плодовитее быть может старательным искусством". Ломоносов мечтает о научном земледелии, приносящем огромные урожаи, а потому настаивает на том, чтобы поставить подобные опыты в возможно широком масштабе "для изыскания способов, не возможно ли такового размножения производить в знатном количестве для общей пользы".

Ломоносов был твердо убежден, что вся хозяйственная деятельность в национальном масштабе должна управляться и регулироваться государством.

Петр стимулировал развитие промышленности целым рядом специальных законодательных мер, созданием системы покровительственных таможенных тарифов и предоставлением промышленникам особых льгот и привилегий. Он пытался устранить беспорядочность в управлении промышленностью, оставшуюся в наследство от старых приказов. В 1717 году была создана единая Берг-мануфактурколлегия под начальством Якова Брюса. В 1722 году из нее выделилась самостоятельная Мануфактур-коллегия во главе с Василием Новосильцевым. Коллегии активно руководили промышленностью и направляли ее развитие.

Преемники Петра отступали от этой политики. В 1731 году, под нажимом иностранцев, заинтересованных в русском рынке, правительство снизило таможенные тарифы и ухудшило условия русской промышленности. Государственное вмешательство в развитие промышленности вырождалось в мелочную опеку.

Экономическая политика Елизаветы была не лишена колебаний и некоторой двойственности. Елизаветинские указы то предоставляли различные льготы русским промышленникам и фабрикантам, то разрешали беспошлинный ввоз из-за границы некоторых товаров (например, в 1756 году шерсти). И хотя до Екатерины II общее направление экономической политики оставалось меркантилистским, она все более приобретала черты, существенно отличавшие ее от петровской.

Если при Петре значительную роль играет "купечество", то при его преемниках в качестве "указных фабрикантов" все чаще выступают дворяне, все большее значение приобретают откупщики и монополисты, вельможи типа Петра Шувалова, которые хотя и продолжают дело петровских "кампанейщиков", но в значительной мере "аристократизируют" его. Дворянство теснило купцов, требовало для себя сословных льгот и преимуществ, в частности добивалось монополии на крепостной труд. В царствование Елизаветы вышел ряд ограничений для купцов и промышленников на пользование крепостным трудом. В 1762 году Петр III, а затем Екатерина II запретили "фабрикантам и заводчикам" приобретать крепостных "с землями и без земель" и предписывали "довольствоваться им вольными наемными по паспортам за договорную плату людьми". Делалось это отнюдь не ради того, чтобы ограничить крепостное право, а в интересах помещиков-крепостников. Одновременно шла безудержная раздача земель дворянам и закрепощение "государственных крестьян", приписки к ревизии и т. д. Росла и усиливалась барщина.

Ломоносов боролся за возвращение к экономической политике Петра. Необходимость создания в стране изобилия продуктов промышленности и сельского хозяйства понималась им не только в интересах внешней торговли, а прежде всего в целях общего роста благополучия народа, улучшения материальных условий его жизни и создания предпосылок для его культурного подъема. Ломоносов заботился о развитии всего народного хозяйства, а не сосредоточивал свое внимание на какой-либо отдельной отрасли в ущерб другой. В отличие от западноевропейских меркантилистов его интересует не только процесс обращения продуктов, но и процесс их производства. В своих экономических проектах и предложениях Ломоносов призывает к познанию народного хозяйства своей родины, всестороннему изучению условий ее экономического развития. Он требовал решительной охраны отечественной промышленности и настаивал не только на высоких пошлинах для иностранных товаров, но и на запрещении ввоза некоторых из них. Ломоносов подчеркивал роль торговли для процветания государства, в особенности "от взаимного сообщения внутренних избытков с отдаленными народами через купечество", то-есть внешней торговли. Он собирается написать Шувалову письмо "о лучших пользах купечества", то-есть мерах к поощрению торговли. Везде и всюду он поддерживает купеческую инициативу, объективно противопоставляя ее дворянской. Наконец он сам предпринимает различные шаги, чтобы содействовать развитию русской торговли.

15 июля 1759 года Ломоносов выступил с замечательным предложением "учредить при Академии Наук печатание внутренних Российских Ведомостей, которые бы в государственной економии и приватных людей, а особливо в купечестве приносили пользу Отечеству". "Ведомости" должны были своевременно сообщать, "в чем где избыток или недостаток: например, плодородия хлеба или недороду, о вывозе или привозах товаров или припасов". О присылке "из губерний и городов потребных к тому известий" должен был распорядиться Сенат.

В случае, если его предложение будет принято, Ломоносов считал необходимым составить в Академии наук особый проект. Издание "Ведомостей" должно было оживить русскую торговлю, наладить связь между отдаленными рынками, ускорить движение товаров. Ломоносов, несомненно, предусматривал регулирующую и направляющую роль государства, ибо особенно подчеркивал необходимость располагать подобными известиями для "всех в государстве присутственных мест". Он требовал, чтобы "Ведомости" печатались "на одном российском языке", несомненно опасаясь, чтобы они не превратились в информационный бюллетень иностранных торговцев. Для того чтобы обеспечить больший успех и распространение "Ведомостям", Ломоносов предлагает "припечатывать в них все, что к обыкновенным ведомостям припечатывается для известия", то-есть политические и культурные новости. Таким образом, "Ведомости" должны были превратиться в специальную экономическую газету с общим отделом.

Замысел Ломоносова об издании "Ведомостей" не был осуществлен, хотя Кирила Разумовский отнесся к нему благосклонно.

Правительство Екатерины II ограничилось в 1764 году указом о печатании "для пользы купечества" "листочков" о ценах товаров, или прейскурантов. Эти жалкие "листочки", разумеется, не могли итти ни в какое сравнение с организацией широкой экономической информации, предлагавшейся Ломоносовым. Но торговля для Ломоносова лишь следствие развитой экономической жизни. Главнейшей и неотложной задачей он считает всестороннее развитие производительных сил, рост и укрепление промышленности, повышение ее технического уровня и оснащенности, широкое внедрение в производство научных методов.

Ломоносов стремился насытить Россию техническим опытом. Он пользуется всяким поводом, чтобы подчеркнуть значение технического прогресса, радуется каждому успеху русской техники, возвеличивает творческий труд и изобретательство. Каждое техническое событие, совершающееся в стране, он возводит в знамение времени:

 О полны чудесами веки, 
 О новость непонятных дел, 
 Текут из моря в землю реки, 
 Натуры нарушив предел, - 

восклицает он в одной из своих од, отмечая открытие каналов и доков в Кронштадте 27 июля 1752 года.

Его собственная изобретательская мысль работает неустанно. В своей лаборатории на Усть-рудицкой фабрике, везде, где только представляется возможность, Ломоносов изобретает и конструирует новые механизмы и приборы, налаживает их производство, внедряет в практику.

Ломоносов-изобретатель сочетает глубокую научную постановку вопроса, проблемность с эффективностью достигаемого результата. Он был чужд распространенному как раз в его время пристрастию к изобретению хитроумнейших механизмов, индивидуальных и неповторимых "чудес механики и терпения". Западноевропейские страны кишели такого рода изобретателями. Назовем только самого знаменитого из них: французского механика Жака Вокансона, который в 1738 году в Париже выставил затейливый автомат, представлявший заводного механического человека, наигрывавшего на флейте двенадцать простеньких мелодий. Поощренный всеобщим вниманием, Вокансон в 1741 году сделал механическую утку, которая плавала в воде, махала крыльями, крякала, пила воду, клевала зерна и даже извергала род помета. "Изобретениями" Вокансона всерьез занималась Парижская Академия наук, а сам он получил должность инспектора шелковых мануфактур.

Изготовление подобных "механизмов" хотя и требовало от их создателей много труда и находчивости, однако оставалось не только совершенно бесплодно для дальнейшего развития техники, но и тормозило ее развитие, отвлекая талантливых и трудолюбивых изобретателей для забавы феодально-придворных кругов.

Техническая мысль Ломоносова была свободна от этих соблазнов. Он изобретал для дела, а не для того, чтобы поражать воображение. Его и изобретения и конструкции отличаются необыкновенной простотой и остроумием. Ломоносов боролся за создание удобных типовых, стандартных, как бы мы сказали теперь, механизмов и приборов, допускающих массовое изготовление и предназначенных не для украшения дворцовых зал, а для того, чтобы вооружить ими армию и промышленность. Его изобретательство было прогрессивным и целеустремленным. Оно шло в русле нарождавшихся новых условий производства и новых производственных отношений буржуазного развития страны.

Ломоносов проявляет необычайную историческую прозорливость и понимание перспектив промышленного развития страны, гигантских возможностей использования ее естественных богатств. Так, он с поразительной глубиной оценивает значение и будущность топливных ресурсов, о разработке которых в его время еще не помышляли. Торф, которым настолько пренебрегали, что даже сомневались в его наличии в России, для Ломоносова "подземное економическое сокровище". "Что торф есть в России, о том сомневаться не должно, - писал Ломоносов в своем сочинении "О слоях земных", - были у нас и бывают наводнения, лежат под верхним земным слоем опроверженные лесы, чего никто не оспорит, кто ездил по великим нашим рекам... Есть у нас не хуже Голландских луга, болота, топи, валежники, оброслые мхами, коих произведение и под ними не сомнительно". Торф есть у нас! Нам не для чего отставать от голландцев, которые так много промышляют и заготовляют торфа, что "не токмо сами довольствуются, но и развозят в окрестные земли для продажи". О значении ископаемого топлива Ломоносов собирается "изъясниться" в особом рассуждении "о сбережении лесов, вместо коих служат на многих местах горные уголья".

Помышляя об изобилии, росте, преуспеянии "пространного сада Всероссийского государства", Ломоносов не забывал и родного севера. В течение всей своей жизни он боролся с невежественным предубеждением против этого края, разбивал вздорные суждения о бедности и скудости севера.

В "Первых основаниях металлургии" Ломоносов говорит и о том, что берега Белого моря "должны быть не скудны минералами". Предвидения Ломоносова блестяще оправдались. В январе 1932 года Сергей Миронович Киров напомнил о призыве Ломоносова пойти на север:

"Еще Ломоносов в свое время звал на Север посмотреть, что там делается. Этот проницательный человек, который жил 200 лет тому назад, сокрушался: "По многим доказательствам заключаю, что и в северных земных недрах пространно и богато царствует натура, и искать оных сокровищ некому!" "А металлы и минералы, - добавлял Ломоносов, - сами на двор не придут. Они требуют глаз и рук в своих поисках". Я думаю, что все наши просвещенные организации, начиная с Академии наук, и все практические работники должны последовать примеру Ломоносова и действительно глазами и руками прощупать все, что имеется в этом богатом и обширном крае"1.

1 (С. М. Кирев. Избранные статьи и речи. 1912-1934. 1939, стр. 475.)

* * *

Государственные помыслы Ломоносова в своих основных чертах отвечали не временным интересам дворянского государства, а потребностям общего развития страны. Ломоносов боролся за подъем хозяйства и культуры, за ускоренное развитие производительных сил страны в интересах всего народа, чтобы облегчить его положение и привести к лучшей участи. Движущей силой, направлявшей всю его борьбу, был пламенный патриотизм. Ломоносов стремился осуществить свою программу в рамках петровского государства. Он не видел и не сознавал исторической и классовой ограниченности этого государства, слишком полагался на "разумность" и плодотворность заложенных Петром начал. Он был до некоторой степени ослеплен блеском Петровых дел, казавшихся ему особенно лучезарными из сумерек, наступивших в последующие царствования. Ломоносов видел в деятельности Петра пример преобразовательной мощи государства и пытался опереться на нее. Он постоянно ратовал за возвращение к живым заветам, оставленным Петром Великим. Но это не значит, что устремления Ломоносова можно или следует отождествлять с устремлениями Петра. Ломоноеов принадлежал другому времени, он был ближе к народу и потому больше, чем Петр, отражал народные чаяния и надежды.

Ломоносов был чужд того пренебрежения к национальным традициям, которое было иногда свойственно Петру, переносившему в свою страну наряду с лучшими элементами западной культуры нередко и худшие. Ломоносов связывал представление о государстве с принципом "общей пользы". Он постоянно указывал, что "благополучие, слава и цветущее состояние государства" происходят прежде всего "от внутреннего покоя, безопасности и удовольствия подданных", он требовал от государства неусыпной заботы о благоденствии народа. Он осуждал деспотизм и "власть окровавленных рук", как он выразился однажды в переводе оды Жана-Батиста Руссо "На счастье", несомненно отражавшей взгляды самого Ломоносова. Только тот подлинный герой и "отечества сын", кто "правдой и покоем себя, народ содержит свой".

В "Похвальном слове Елизавете", произнесенном 26 ноября 1749 года, Ломоносов требует гуманного отношения к народу. Он поднимает голос протеста против жестоких и бесчеловечных казней: колесования, четвертования, выдирания ноздрей и урезывания языков, практиковавшихся не только в России, но и повсеместно в Европе. "Пускай другие, - восклицает он, обращаясь к Елизавете, - лишая жизни, обагряя меч свой кровью, умаляя число подданных, повергая перед народом растерзанные человеческие члены, устрашить злых и пороки истребить тщатся". Он сравнивает деспота, который полагается только на жестокие меры, с садовником, который "только об истреблении терния печется, забыв плодоносные дерева", и противопоставляет ему правителя, который не столько карает, сколько поддерживает все нужное и полезное для общества и своей "щедротою успевает". Поощрение заслуг перед обществом и кроткое наказание пороков "едино сильно, едино к исправлению нравов человеческих довольно".

Ломоносов пытается связать самодержавного властителя нормами морали, а деятельность административных властей строго ограничить законом. Только, как выражается Ломоносов, "всесовершенное установление непоколебимых и ясных законой" может обеспечить "полное благополучие". Но его требование построить государство на началах законности, разума, справедливости и гуманности противоречило самой сущности самодержавной власти, основанной на классовом угнетении и бесправии. В бесправной и самодержавной России Ломоносов борется за права личности. Он отстаивает свое личное достоинство человека и ученого и защищает право на свободу научного исследования. Он добивается известной неприкосновенности личности, хотя и в довольно узких пределах. В проектах "Привилегии" для Академии наук и Университета он выставляет на первом месте свободу от произвольного ареста и требует, чтобы "никто из академического корпуса не должен быть взят или позван к суду без дозволения собрания, кроме важных криминальных дел", а также и "студентов не водить в полицию, а прямо в Академию", .которой должно быть дозволено давать "внутри своего управления расправу". И хотя здесь идет речь лишь о крайне ограниченной автономии в управлении Академией, важна сама постановка вопроса об особых правах личности в стране, где все еще продолжали именовать себя "всенижайшими рабами".

Ломоносов прилагал титанические усилия, чтобы вывести Россию на передовые пути экономического и культурного развития и полностью преодолеть ее историческую отсталость. Но, как указывал И. В. Сталин, "ни один из старых классов, ни феодальная аристократия, ни буржуазия, не мог разрешить задачу ликвидации отсталости нашей страны. Более того, эти классы не только не могли разрешить эту задачу, но они были неспособны даже поставить ее, эту задачу, в сколько-нибудь удовлетворительной форме"1.

1 (И. В. Сталин. Сочинения, т. 11, стр. 249. )

Это положение объясняет историческую судьбу Ломоносова.

Выдвигаемая Ломоносовым гигантская программа экономического и культурного развития страны выходила за рамки феодально-крепостнического государства. Этим и объясняется, что его лучшие помыслы и начинания не были осуществлены, несмотря на все его усилия. Но то, что Ломоносову все же удавалось после отчаянной борьбы провести в жизнь, хотя бы в скомканном и урезанном виде, становилось существенным элементом дальнейшего развития страны. Ломоносов всей своей жизнью и деятельностью выражал могучий народный напор, неудержимый рост прогрессивных сил, стремившихся вывести страну на путь нового развития.

* * *

Среди государственных помыслов Ломоносова значительное место занимает военное дело. Ломоносов никогда не забывал о русской военной славе. Начиная от первой своей оды "На взятие Хотина" и до конца своей жизни, он прославлял победы русского народа над многочисленными врагами - турками, "готфами" (шведами), пруссаками. Он гордился военным прошлым своего народа и часто напоминал о нем в своих речах и других сочинениях. Ломоносов видел одну из главнейших заслуг Петра в создании "нового регулярного войска". Он особенно подчеркивает разительные успехи Петра в самой организации армии, свидетельствующие об исторической зрелости и талантливости русского народа. "Удовольствовать всех одеждою, жалованьем, оружием и прочим военным снарядом, обучить новому артикулу, завести по правилам артиллерию полевую и осадную, к чему не малое значение Геометрия, Механика и Химия требуется, казалось по справедливости невозможное дело". Но русский народ преодолел все трудности и препятствия, стоявшие на его пути. С восторгом говорит Ломоносов о блистательном выходе России на историческую арену под гром петровских побед, когда, вопреки всем, кто не верил в будущее русского народа, вопреки "препинательным проискам" и "язвительному роптанию самой зависти", "загремели внезапно новые полки Петровы" и доказали всему свету, "коль горяча их ревность, каково в военном деле искусство".

Ломоносов всегда представлял себе Россию как великую миролюбивую страну. Ему была органически чужда мысль о завоевательной политике. Расширение территории русского государства он мыслил только как возвращение прежних земель или как добровольное объединение с Россией других народов. Так, например, он проницательно обращал свой взор на Дальний Восток, памятуя о том, что русские люди во главе с Ерофеем Хабаровым заняли в 1650 году Амур, который в 1689 году отошел от России по Нерчинскому договору:

 Где солнца всход и где Амур 
 В зеленых берегах крутится, 
 Желая паки возвратиться 
 В твою державу от Манжур...

Точно так же войны Иоанна Грозного и Петра I Ломоносов понимает лишь как борьбу за возвращение земель, искони принадлежавших русскому народу, и потому оправдывает их.

Военное могущество для него лишь средство обеспечения прочного и нерушимого мира. Ломоносов видит в сильной России защитницу угнетенных народов, страну, которая призвана раздавить много главую ядовитую гидру войны:

 Весь свет чудовища страшится. 
 Един лишь смело устремиться 
 Российский может Геркулес. 
 Един сто острых жал притупит... 
 Един на сто голов наступит, 
 Восставит вольность многих стран! 

Ломоносов сознает растущее международное значение России, которая выступает как "важнейший член во всей европейской системе". Но Россия окружена такими соседями, что ее благополучие и процветание, ее мирный труд необходимо защищать с оружием в руках. Ломоносов уделял большое внимание военной подготовке и боевой готовности страны в мирное время. Среди тем, которые он намечал развить в письмах к Шувалову, он наметил тему "О сохранении военного искусства и храбрости во время долговременного мира". Ломоносов первый в нашей стране предполагал поставить вопрос о государственных мероприятиях для развития спорта и физической культуры, так как в другом перечне тем, о которых он собирался писать, названы "Олимпийские игры".

С большой проницательностью Ломоносов подчеркивает роль и значение науки в военном деле. "Военное дело без науки ничто - химия, математика на сухом пути и на море", - помещает он в наброске слова, которое он собирался произнести на торжественном открытии Петербургского университета. В своей практической деятельности Ломоносов никогда не забывал о нуждах русской армии. Ломоносов, как никто в его время, отчетливо сознавал значение экономики в обеспечении военного успеха. Он проявляет большой интерес к оснащению армии наиболее совершенным оружием, флота - лучшими навигационными приборами. Он работает в своей лаборатории над изучением пороховых составов, интересуется военными изобретениями и, повидимому, принимает участие в создании знаменитых русских гаубиц, сыгравших заметную роль в Семилетней войне.

После знаменательной победы над Пруссией при Гросс-Егерсдорфе (30 августа 1757 года), когда, согласно донесению фельдмаршала Апраксина, эти так называемые "шуваловские" гаубицы "не токмо не допустили стремящегося неприятеля ворваться в наши линии, но паче кавалерию его в крайнее привели замешательство", Ломоносов спешит откликнуться на это "всенародное объявление о превосходстве новоизобретенной артиллерии".

Он пишет стихотворение, в котором впервые в русской поэзии заговорил о значении военной техники. Он славит патриотический подвиг военных конструкторов и изобретателей, тех,

 Кто мыслью со врагом сражается спокоен, 
 Спокоен брань ведет искусством хитрых рук, 
 Готовя страх врагам и смертоносный звук...

Нужно предупредить коварного врага в военных изобретениях, обрушить на его собственную голову то, что он подготовил в тиши против русского народа. Нужда требует "гром громом отражать", говорит Ломоносов.

 Чтоб прежде мы, не нас противны досягали, 
 И мы бы их полки на части раздробляли; 
 И пламень бы врагов в скоропостижный час 
 От Росской армии не разрядясь погас...

Ломоносов воспринимал Семилетнюю войну как отвечавшую историческим интересам России. "Нам правда отдает победу", - восклицает он в своей оде, посвященной русским победам. Елизавета, утверждал Ломоносов, начала войну, видя, как прусский король Фридрих II попирает права народов, рвет на клочки договоры и обязательства:

 Едина токмо брань кровава 
 Принудила правдивой мечь 
 Противу гордости извлечь, 
 Как стену Роеску грудь поставить 
 В защиту дружеских держав, 
 И от насильных рук избавить 
 В Союзе верность показав... 

Это ломоносовское понимание Семилетней войны отвечало исторической действительности. Политика прусского короля Фридриха II отличалась исключительным цинизмом и была откровенно захватнической. "Если вам нравится чужая провинция и вы имеете достаточно силы, занимайте ее немедленно. Как только вы это сделаете, вы всегда найдете достаточное число юристов, которые докажут, что вы имели право на занятую территорию", - говорил Фридрих, откровенно презиравший людей и законы.

Внешняя политика Елизаветы продолжала политику, намеченную Петром, хотя и в более узких масштабах. Агрессивное военное государство, создаваемое Фридрихом II, непосредственно угрожало России. В конце августа 1756 года прусский король, считавший отсутствие совести одной из своих добродетелей, без всякого, хотя бы формального, повода вторгся со своими войсками в соседнюю Саксонию. Он предполагал, что его отлично вымуштрованные войска успеют скоро разделаться с Австрией, а затем и с Францией. Англия активно поддерживала Фридриха, с которым находилась в военном союзе.

Быстрое вступление России в войну смешало все карты Фридриха. Фридрих считал Россию неподготовленной к войне. "Московиты суть дикие орды. Благоустроенным войскам они никак не могут сопротивляться" - утверждал он. Фридрих полагался на образцовую дисциплину своих войск, на хорошо разработанные стратегические планы и на еще лучше поставленную разведку. Фридриху удалось организовать в Петербурге шпионскую сеть, которая осведомляла его о каждом шаге и намерении русской армии.

Но уже первые столкновения с русскими войсками убедили Фридриха, как он жестоко ошибся в своих расчетах. Он не учел высокого патриотизма рядового русского солдата, так как патриотизм вообще не принимался им во внимание и был чужд его наемным войскам. Русские войска дрались, как львы, и вырывали у пруссаков одну победу за другой. "Победа сия, - писал после битвы у Грос-Егерсдорфа участник войны Андрей Болотов, - одержана была не искусством наших полководцев, которого и в помине не было, а паче отменною храбростью наших войск". От Болотова мы узнаем, как держались русские в решающую минуту этого сражения: "Иной, лишившись руки, держал еще мечь в другой и оборонялся от наступающих и рубящих его неприятелей. Другой почти без ноги, весь изранен и весь в крови, прислонясь к дереву, отмахивался еще от врагов, погубить его старающихся. Третий как лев рыкал посреди толпы неприятелей, его окруживших, и мечем очищал себе дорогу...Четвертый отнимал оружие у тех, которые, его обезоружив, в неволю тащили, и собственным их оружием их умертвить старался. Пятый, забыв, что был один, метался со штыком в толщу неприятелей и всех их переколоть помышляя. Шестой, не имея пороха и пуль, срывал сумы с мертвых своих недругов и искал у них несчастного свинцу, и их же пулями по их стрелять помышляя".

Такое мужество заставило дрогнуть превосходившие количеством силы неприятеля, и вот "прежняя прусская храбрость превратилась в трусость" и хваленые войска Фридриха "стали искать спасения в ретираде". А. Т. Болотов нарисовал типичную картину боя в Семилетнюю войну. Русские солдаты дрались с беззаветным мужеством. Сражавшийся в войсках Фридриха немецкий историк и журналист Архенгольц засвидетельствовал, что русские войска являли "зрелище, какого доселе не видывали примеров".

Ломоносов пристально следил за событиями Семилетней войны и с ликованием откликался на русские победы. Его оды, написанные в это время, полны патриотического одушевления. Он славит мужественного Петра Салтыкова, генерала петровской школы, который принял командование после того, как были отстранены граф Фермор и другие иностранцы, игравшие наруку Фридриху:

 Стремится сердце Салтыкова, 
 Дабы коварну мочь сломить. 
 Ни Польские леса глубоки, 
 Ни горы Шлонские высоки 
 В защиту не стоят врагам... 

Ломоносов вместе с русскими войсками как бы присутствует на полях сражения. Он видит, как

 Бегущих горды Пруссов плечи 
 И обращенные хребты 
 Подвержены кровавой сечи, 
 Главы валятся как листы. 

 И вот уже 

 За Вислой и за Вартой грады 
 Падения или отрады 
 От воли Роеской власти ждут; 
 И сердце гордого Берлина, 
 Неистового исполина, 
 Перуны, близь гремя, трясут...

Одна за другой следуют блестящие победы русского оружия - при Цорндорфе (1758), Пальциге и Кунерсдорфе (1759), взятие Берлина (1760) и Кольберга (1761)... Ломоносов хорошо сознает, какое впечатление на весь мир должны произвести русские победы, и замечательно угадывает моральное состояние прусского короля:

 Парящий слыша шум орлицы, 
 Где пышный дух твой, Фридерик? 
 Прогнанный за свои границы, 
 Еще ли мнишь, что ты велик?.. 

Поражения, которые терпел Фридрих от русских войск, сломили его дух. С 1757 года он запасся ядом, который постоянно носил с собой; он переходил от отчаяния к надежде и от надежды к еще большему отчаянию. 12 августа 1759 года Фридрих уже послал эстафету, что разбил войска Салтыкова. Но русская конница тем временем рассеяла пруссаков, а русская пехота вышибла их лихим штыковым ударом из Кунерсдорфа. Самого Фридриха едва не захватили казаки. "Несчастье в том, - писал он своему министру Финкенштейну, - что я еще жив. От сорокавосьмитысячной армии у меня не осталось и трех тысяч. В ту минуту, когда я пишу, все бежит, и я не имею более власти над моими подданными... У меня нет больше никаких средств в запасе, и, сказать по правде, я считаю все потерянным". Через четыре дня Фридрих писал: "если русские перейдут Одер и действительно захотят итти на Берлин, то мы дадим им битву, скорее чтобы пасть под его стенами, нежели в надежде их победить".

И Ломоносов, который, несомненно, хорошо знал положение в армии, мог с полным правом воскликнуть:

 О честь Российского народа 
 В дни наши воинов пример, 
 Что силой первого похода 
 Двукратно сопостатов стер! 
 Тебе тот лавры уступает, 
 Кто прочим храбро исторгает; 
 Кто вне привыкнул побеждать, 
 При дверях дом свой защищая 
 И крайни силы напрягая, 
 Не мог против тебя стоять. 
* * *

Война с Пруссией шла к победоносному концу.

 Посмотрим в Западные страны 
 От стрел Российския Дианы, 
 Из превеликой вышины 
 Стремглавно падают титаны; 
 Ты Мемель, Франкфурт и Кистрин, 
 Ты Швейдниц, Кенигсберг, Берлин, 
 Ты звук летающего строя, 
 Ты, Шпрея, хитрая река, 
 Спросите своего героя: 
 Что может Росская рука, - 

восклицает в 1761 году Ломоносов в своей последней оде Елизавете, перечисляя русские победы и поверженные вражеские города.

Восточная Пруссия и большая часть Померании были уже прочно завоеваны русскими войсками. Еще 11 января 1758 года депутаты от всех жителей Кенигсберга во главе с бургомистром подали прошение об установлении русского протектората над всей Восточной Пруссией. Русские войска вступили в Кенигсберг с распущенными знаменами. Во всем городе гремели литавры и колокольный звон. Население шпалерами стояло на улицах, приветствуя русские войска. В Кенигсберге стали строить русские церкви, больницы и школы, чеканили монету с изображением Елизаветы.

Могущество Фридриха, казалось, было сломлено навеки. Пруссия была истощена и, по словам Фридриха, находилась в "агонии". Прусский король метался, как затравленный зверь, не чувствуя себя способным даже к последнему прыжку. "Я не могу избежать своей судьбы; все, что человеческая осторожность может посоветовать, все сделано и все без успеха", писал он. 9 декабря 1761 года Фридрих в состоянии полной обреченности затворился в Бреславле в уцелевшей части своего разрушенного дворца. Он приготовился к смерти и мечтал лишь о том, чтобы сохранить остатки монархии своему племяннику. Он писал об этом еще 6 января 1762 года Финкенштейну, не зная еще, что дела неожиданно обернулись в его пользу.

25 декабря 1761 года (по старому стилю, 5 января 1762 года по-новому) умерла Елизавета.

Воцарение Петра III вся Россия восприняла как национальное несчастье. "Я могу засвидетельствовать, как очевидец, - писала Е. Р. Дашкова, - что гвардейские полки (из них Семеновский и Измайловский прошли мимо наших окон), идя во дворец присягать новому императору, были печальны, подавлены". "Все мы наслышались довольно об особливостях характера нового государя и некоторых неприятных чертах оного, а при том и тайная связь его и дружба с королем Пруссии была нам отчасти сведома", - говорит Болотов.

Новый русский император отличался собачьей преданностью Фридриху, хотя даже никогда не видел его в глаз-а. Он носил постоянно при себе его портрет, знал до мельчайших подробностей все его походы и военные распоряжения, даже форму и состав каждого из его полков. Он старался вести себя во всем, как обожаемый им "великий Фриц". Его тошнило от табака, но он приучил себя курить и возил с собою целую корзину голландских глиняных трубок и множество картузов с кнастером. Он поспешил немедленно заключить мир с Пруссией, почетный для Фридриха и позорный для России. Еще до заключения перемирия Петр III вместе со своим собутыльником, шведским авантюристом, полковником прусской службы Гордтом, открыто ездил к английскому посланнику, представлявшему единственную союзную Пруссии державу, и на этих пирушках похвалялся своей преданностью Фридриху.

Фридрих послал в Петербург своего адъютанта Гольца с инструкцией, по которой соглашался оставить завоеванную русскими войсками Восточную Пруссию. Для него это было удачей. Но голштинский выродок на русском троне еще раньше попросил для себя только прусский орден "Черного орла" и дозволение называть Фридриха своим братом. Уже перемирие, подписанное 16 марта в Померании, не предвещало ничего доброго. По словам Болотова, русские солдаты и офицеры "скрежетали зубами от досады", предвидя, что "мы лишимся всех плодов, какие могли бы пожать чрез столь долговременную, тяжкую, многокоштную и кровопролитную войну".

Но действительность превзошла самые мрачные ожидания. Скоро стало известно, что Петр III не только отказался от всех завоеваний, сделанных русскими войсками, но и отдал распоряжение действовавшему при австрийской армии корпусу Чернышева примкнуть к пруссакам и помогать Фридриху в его военных действиях. В народе и армии открыто говорили, что Петр III подарил этот корпус Фридриху навечно и готов отдать в его распоряжение всю русскую армию. "Царь России-божественный человек, которому я должен воздвигнуть алтарь", - с нескрываемой насмешкой писал в марте 1762 года повеселевший Фридрих. А самому Петру Фридрих писал письма, полные иронической лести, которые тот, разумеется, принимал за чистую монету. Охмелевший от возможности называть прусского короля "братом", Петр III отвечал Фридриху: "сомневаюсь, чтобы ваши собственные подданные были вам вернее".

Каждый день приносил новое горе и оскорбление русским патриотам. Обязанный являться на бесконечные панихиды по Елизавете, Петр III шутил, с фрейлинами, передразнивал священников, расхаживал по церкви, делал замечания почетному караулу, показывал всяческое неуважение к покойной императрице. Дело дошло до того, что, как рассказывает в своих "Записках" княгиня Е. Р. Дашкова, однажды в ее присутствии Петр III самодовольно напомнил Волкову, бывшему в предыдущее царствование секретарем Конференции - высшего правительственного органа, - как "они много смеялись над секретными решениями и предписаниями", посылаемыми в армию, так как они предварительно сообщали о них Фридриху. "Волков бледнел и краснел, а Петр III, не замечая этого, продолжал хвастаться услугами, оказанными им прусскому королю".

По случаю заключения мира с Пруссией Петр III, по словам Е. Р. Дашковой, "выражал прямо неприличную радость". На устроенном 10 мая 1762 года торжественном обеде он в присутствии всех высших сановников империи и иностранных послов, под гром пушечных салютов, непрерывно пил за здоровье прусского короля и даже встал публично на колени перед его портретом. "Происшествие, покрывшее всех присутствовавших при том стыдом неизъяснимым и сделавшееся столь громким, что молва о том на другой же день разнеслась по всему Петербургу".

Ломоносов, как и прочие владельцы домов и городских усадеб, был обязан в честь мира с Пруссией вывесить флаги и выставить огненные плошки. Он был потрясен смертью Елизаветы, ужасным поворотом событий, сорванной победой над врагами России, победой, которая была близка и неизбежна. Положение его было особенно горько, потому что ему пришлось в довершение всего еще выступить "по должности своей" с одой постылому и ненавистному всем новому императору. Все враги Ломоносова, затаив дыхание, ждали, что же он скажет в этой оде. Ломоносов воззвал к памяти Елизаветы. На это он имел право, - ведь усопшей царице воздавались официальные почести. Через всю оду проходит требование продолжить политику Елизаветы и Петра Великого. Но Ломоносов знал, что это неосуществимая мечта. И вот скрепя сердце он пишет:

Голстиния, возвеселися...

Эта подневольная ода больше всего свидетельствует о трагическом положении русского патриота, скованного по рукам и ногам феодально-крепостническим государством.

Ломоносов подавлен и угнетен. У него начинается серьезное сердечное заболевание, которое приковывает его на два месяца к постели. Его не радуют теперь и морские торжества, состоявшиеся в мае 1762 года, - торжественный спуск кораблей, построенных еще при Елизавете. Какая может быть радость, если еще до объявления мира один корабль назван "Королем Фридрихом", а другой "Принцем Жоржем" (по имени дяди Петра III Георга Голштинского)!

В стране росли тревога и возмущение. Гвардейские полки негодовали. Духовенство было охвачено смятением, узнав, что Петр III в разговоре с Димитрием Сеченовым высказал пожелание убрать все иконы из православных церквей и переделать их по протестантскому образцу. Среди моряков царило волнение, так как Петр собирался наводнить русский флот английскими морскими офицерами.

Со всех сторон приходили тревожные вести. Петр III добрался и до Академии наук. В первые же дни своего царствования он недвусмысленно сказал за столом академику Штелину, что давно заметил, что в Академии много беспорядков, и как только управится с более важными делами, то не замедлит поставить ее "на лучшую ногу". Легко себе представить, какие "порядки" собирался навести Петр III, если его первым распоряжением по Академии наук было отпечатать голштинский устав.

Больной и одолеваемый самыми мрачными раздумьями, Ломоносов продолжает научные занятия, производит астрономические наблюдения и работает над изобретением новой "катодиоптрической зрительной трубы" с одним зеркалом. 15 апреля была "учинена проба" этой трубы с "желаемым успехом". Ломоносов хлопочет об определении к нему на месяц инструментальных академических мастеров Беляева и Тирютина для окончания работы. О ней он собирается говорить на торжественном заседании Академии наук 30 июня, назначенном на другой день после Петрова дня - тезоименитства нового императора. Латинская речь Ломоносова, подготовленная и даже отпечатанная к этому дню, суха и сдержанна. Ломоносов говорит о технических деталях изобретения и лишь в конце, в качестве обязательного поклона императору, скупо и нехотя говорит о том, что "при покровительстве" Петра "в сонме прочих наук возрастет и астрономия".

К счастью, Ломоносову не пришлось произнести этой речи. 28 июня 1762 года полоумный император был свергнут.

Вступая на престол, Екатерина взывала к патриотическим чувствам русских людей и, чтобы оправдать переворот, обвиняла низвергнутого Петра III в том, что он "законы в государстве все пренебрег". Она обвиняла его в "ненависти к отечеству", в "оскорблении народа" и в том, что он "доходы государственные расточать начал не полезными, но вредными государству издержками... Армию всю раздробил... дав полкам иностранные, а иногда развращенные виды". Манифест, выпущенный 28 июня 1762 года, говорил о мире, заключенном низложенным Петром III с Пруссией: "Слава Российская, возведенная на высокую ступень своим победоносным оружием чрез многое свое кровопролитие, заключением нового мира с самым ее злодеем, отдана уже действительно в совершенное порабощение".

Екатерина даже заявила в манифесте, объявленном 6 июля (в тот самый день, когда в Ропше был задушен незадачливый бывший император), что "самовластие, не обузданное добрыми и человеколюбивыми качествами в государе, владеющем самодержавно, есть такое зло, которое многим пагубным следствиям непосредственно бывает причиною".

В первые же дни после переворота Ломоносов откликнулся на него большой одой, печатание которой началось по распоряжению Академической канцелярии уже 8 июля 1762 года. Эта ода явилась замечательным общественным выступлением Ломоносова, она отразила справедливое национальное негодование позорным царствованием Петра III, оскорбительным для чести русского народа. С болью и возмущением говорит Ломоносов о постыдном мире с Пруссией:

 Слыхал ли кто из в свет рожденных, 
 Чтоб торжествующий народ 
 Предался в руки побежденных? 
 О стыд, о странной оборот! 

Тонко используя слова из манифеста Екатерины, Ломоносов насыщает их новым содержанием, превращает в требование, предъявляемое к правительнице - не на словах, а на деле считаться с национальными интересами русского народа. Весь гнев Ломоносова, все его долго сдерживаемое негодование, все его оскорбленное национальное достоинство прорывается в страстных обличительных строфах, в которых он говорит не только о преступлениях Петра III против русского народа, но и о засилье иностранцев, захвативших руководящие должности в управлении государством. Ода Ломоносова была одним из ярких выражений пробудившегося национального самосознания русского народа, Требующего от иноземцев безусловного уважения к своей культуре, законам и обычаям. Он обращается к ним с гневным вопросом, что сделали они для России, которая великодушно их приютила и

 Дает уже от древних лет 
 Довольство вольности златыя, 
 Какой в других державах нет. 

Вместо того чтобы быть благодарными русскому народу, они стремятся подчинить его себе:

 И вместо чтоб вам быть меж нами 
 В пределах должности своей; 
 Считать нас вашими рабами 
 В противность истины вещей. 

Ломоносов грозно предупреждает заносчивых иноземцев от имени русского народа, что тщетны их попытки подчинить и поработить себе Россию:

 Обширность наших стран измерьте, 
 Прочтите книги славных дел, 
 И чувствам собственным поверьте, 
 Не вам подвергнуть наш предел.

Но Ломоносов не только обличает иноземцев, возомнивших себя хозяевами на русской земле. Он представляет Екатерине II свою программу гуманного царствования, напоминает ей о необходимости считаться с нуждами народа. Бесславное падение Петра III должно послужить уроком для всех самодержавных властителей:

 Услышьте судии земные 
 И все державные главы: 
 Законы нарушать святые 
 От буйности блюдитесь вы, 
 И подданных не презирайте, 
 Но их пороки исправляйте 
 Ученьем, милостью, трудом. 
 Вместите с правдою щедроту, 
 Народну наблюдайте льготу; 
 То бог благословит ваш дом. 

Появление подобных советов в торжественной оде на воцарение не могло, конечно, понравиться проницательной и властолюбивой Екатерине II. Она была достаточно тактична и осторожна, чтобы "не заметить", что ее "верноподданный раб" осмеливается ее учить уважать интересы русского народа. Но она была менее всего склонна принимать во внимание государственные помыслы Ломоносова или как-либо с ними считаться.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Rambler s Top100 Рейтинг@Mail.ru
© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2001-2015
При копировании материалов активная ссылка обязательна:
http://nplit.ru 'NPLit.ru: Библиотека юного исследователя'