Новости Библиотека Учёные Ссылки Карта сайта О проекте


Пользовательский поиск







предыдущая главасодержаниеследующая глава

XVII. Географический департамент

"Я сам и не совершу, однако, 
 начну, то будет другим после меня 
 легче сделать". 
 
М. В. Ломоносов.

В марте 1758 года президент Академии наук К. Разумовский поручил Ломоносову "особливое прилежное старание и смотрение, дабы в Академическом Историческом и Географическом собраниях... все происходило порядочно и каждый бы должность свою в силу регламента и данных особливых инструкций отправлял со всяким усердием".

Ломоносов до конца дней сохранил живую любознательность и как бы врожденное пристрастие к наукам, изучающим лик Земли, очертания и покровы неведомых берегов, движения ветра и капризы морских глубин. Как орел, парит он над огромной и величественной Россией, удивляясь и радуясь ее бескрайным просторам.

Сколько творческой радости - изучить и возделать огромную прекрасную страну, ступить впервые гуда, где еще не была нога человека:

 Коль многи смертным неизвестны 
 Творит натура чудеса, 
 Где густостью животным тесны 
 Стоят глубокие леса. 
 Где в роскоши прохладных теней 
 На пастве скачущих оленей, 
 Ловящих крик не устрашал, 
 Охотник где не метил луком, 
 Секирным земледелец стуком 
 Поющих птиц не разгонял. 

Ломоносов взялся за управление Географическим департаментом, как за родное и близкое ему дело. В задачу департамента входило составление генеральной карты России, для чего велись астрономические и геодезические наблюдения, собирались картографические материалы и рассылались особые экспедиции. Еще Петр I уделял большое внимание географическому изучению и картографированию нашей страны. Он посылал "для сочинения ландкарт" учеников морской академии, "навыкших" в географии и геодезии, в разные концы России. Образованный в 1739 году Географический департамент делал большие и полезные дела. В департаменте были сосредоточены все картографические работы для подготовлявшегося к печати Атласа Российской империи. Над составлением атласа трудились И. Делиль, Леонард Эйлер и астроном Гейнзиус. Большое значение для полноты атласа имели географические материалы, собранные И. К. Кириловым, переданные после его отъезда в Оренбургскую экспедицию департаменту. Эйлер, потерявший на этой кропотливой и трудоемкой работе один глаз, потом с гордостью писал, что "география Российская через мои и господина профессора Гейнзиуса труды произведена гораздо в исправнейшее состояние, нежели география немецкой земли", и что "кроме разве Франции почти ни одной земли нет, которая бы лучше карты имела".

И это не было преувеличением. Русская географическая наука сразу же заняла одно из первых мест в Европе, далеко опередив Германию, где целые когорты профессоров и лучший географический институт Гомана безуспешно старались составить новую карту. Средней Европы. "Имевшиеся, например, карты Швабии, - пишет известный русский географ профессор Д. Н. Анучин, - оказались при их проверке весьма неточными; для значительной части Саксонии не имелось ни одного астрономически определенного пункта, истоки Эльбы помещались то в Богемии, то в Силезии; для Венгрии и даже для Прирейнских областей приходилось обращаться к старым римским картам времен Империи... Для всей Германии в половине XVIII века можно было опереться только на двадцать астрономических пунктов"1.

1 (Д. Н. Анучин. География XVIII века я Ломоносов. В сборнике: "Празднование двухсотлетней годовщины рождения М. В. Ломоносова Московским университетом". М., 1912, стр. 110.)

А вышедший в 1745 году Большой Атлас России был составлен на основе 60 астрономически определенных пунктов и снабжен прекрасными картами, украшенными по углам этнографическими и аллегорическими картинами, выполненными по рисункам Якоба Штелина. Выход Атласа Российской империи был событием для всей мировой картографии.

Однако после отъезда Леонарда Эйлера (1741), Готфрида Гейнзиуса (1744), а затем Делиля (1747) научный уровень Географического департамента резко снизился и работа в нем стала замирать. Заведование департаментом попало в руки невежественного Х. Винсгейма - ставленника Шумахера. После его смерти в 1751 году Географический департамент был поручен "смотрению" академиков Гришова и Миллера. Фактически управлял департаментом один Миллер, так как Гришов бездействовал. Но и Миллер не проявлял к нему особого интереса, а кроме того, был завален другой работой: редактировал журнал "Ежемесячные сочинения", вел большую переписку как конференц-секретарь Академии и занимался публикацией различных исторических материалов. Кроме того, он был недостаточно сведущ в специальных вопросах картографии и был склонен понимать под географией скорее описательную часть. Математическая география была ему совершенно чужда. Старые картографы и чертежники, на которых держалась вся черновая работа департамента, умирали или разбегались. О подготовке новых никто не заботился.

В каком положении находился департамент к моменту назначения Ломоносова, можно судить по следующему замечанию специально изучавшей этот вопрос по архивным материалам В, Ф. Гнучевой: "Никаких следов систематических работ Географического департамента как учреждения, в виде протоколов собраний или рапортов в Конференцию или Канцелярию, с 1746 по 1757 год обнаружить не удается"1, тогда как за предшествующий и последующий периоды сохранилось немало ценных материалов и протоколов с тщательно подобранными приложениями. Департамент занимался второстепенными делами, вроде перевода и копирования французского атласа Китая, вышедшего в 1735 году в Париже. Да и эта работа делалась по требованию Кабинета. Никакой инициативы по географическому изучению страны департамент не проявлял.

1 ( В. Ф. Гнучева. Ломоносов и Географический департамент Академии наук. В книге: Ломоносов. Сборник статей и материалов. М.-Л., 1940, стр 249.)

Вся обстановка в департаменте внушала беспокойство. Находившиеся в нем карты, планы и чертежи хранились в высшей степени небрежно. 7 апреля 1746 года, согласно высочайшему указу, из департамента были затребованы в Кабинет все карты Второй Камчатской экспедиции и географические описания Стеллера. В том же году Кабинет потребовал объяснений от Миллера, с какой целью им была сделана небольшая карта с "новоизобретенными" (недавно открытыми) островами. Все эти меры были вызваны опасением, чтобы русские картографические материалы не попадали окольными путями за границу. Опасения эти были более чем основательны.

В 1752 году Делиль издал в Париже карту, посвященную географическим открытиям в восточных морях. В русских правительственных кругах обратили внимание на допущенные Делилем ошибки и искажения, умаляющие заслуги русских мореплавателей. Разумовский поручил Миллеру составить опровержение, в котором "показать все нечестивые в сем деле Делилевы поступки". Миллер выполнил поручение, напечатав без подписи в издававшемся в Голландии журнале "Формея" резкую статью против Делиля, носившую заглавие "Письмо российского морского офицера к некой знатной персоне". Выступая с этой статьей, Миллер спасал свою репутацию в Петербурге, ибо ему еще в 1749 году было предъявлено обвинение в сговоре с Делилем о печатании за границей научных материалов, собранных в России.

Одновременно с поручением Миллеру выступить против Делили Разумовский распорядился объявить для всеобщего сведения, что "в неукоснительном времени Петербургской Академией Наук будут изданы новая генеральная и специальная карты Российской империи, которые сочиняются по таким новейшим обсервациям и измерениям, которые Делиль иметь не мог". Но прошло несколько лет, а дело не двигалось с места.

Вступив в управление Географическим департаментом, Ломоносов прежде всего поднял дисциплину и положил конец распущенности и дармоедству. Меры к этому были приняты им еще в 1757 году, после вступления в должность члена Академической канцелярии. В октябре этого года от имени Разумовского была предложена "Инструкция Географическому департаменту", составленная при ближайшем участии самого Ломоносова (сохранился черновик с его поправками). Инструкция предлагает профессорам и адъюнктам, причисленным к департаменту, собираться регулярно на научные собрания "по однажды в неделю", заранее намечать программу следующих заседаний, содержать "порядочный журнал", профессорам "преподавать каждому по. своей науке все к сочинению вновь или к поправлению прежних карт", адъюнктам "упражняться в действительном сочинении тех карт". Профессора обязаны показывать адъюнктам "потребные известия", то-есть знакомить их с достижениями географической науки, "выбирая новейшие и достовернейшие". Адъюнкты должны наставлять студентов, которые "в геодезии и в сочинении карт еще довольно не искусились". Члены департамента - профессора и адъюнкты-должны быть там ежедневно "до полудни", а студентам "на послеполуденное время задавать работу".

Ломоносов настаивает на том, чтобы "адъюнктам Географического департамента иметь равный голос в заседаниях" с профессорами и дозволить им "свое мнение и сумнительства пристойным образом предлагать". Узаконивает инструкция и права студентов посещать научные заседания и, "сидя за стульями членов, слушать их рассуждения и оными пользоваться".

Ломоносов, несомненно, хорошо помнил, как его самого не допускали на научные заседания после возвращения из-за границы, и вводил эти правила для того, чтобы обеспечить рост русских ученых.

Особое внимание обращает Ломоносов на хранение географических материалов, отлично сознавая их государственную важность, а в некоторых случаях секретность. Для этого он предлагает разделить обязанности адъюнктов: одному вести журнал заседаний, а другому "иметь в своем хранении" все карты, и "ежели оным не учинено по сие время точной описи, то оную сделать немедленно". При этом Ломоносов вводит особое строжайшее правило: "Без позволения Академии Наук г. президента или академической Канцелярии членам Географического департамента никаких имеющихся во оном еще неопубликованных карт или других известий никому на сторону не сообщать. В противном случае подлежать имеют за то тяжкому ответу". Кроме того, предлагается всем членам департамента "не записав в журнал ничего на дом к себе не брать". Ломоносов рассчитывал положить конец такому положению, при котором русские географические материалы нелегально просачивались за границу.

Но одной инструкции было, разумеется, недостаточно. И, став во главе Географического департамента, Ломоносов начал круто наводить порядки. Он не дал спуску академику Гришову, не слишком утруждавшему себя работой по департаменту. Этого почтенного ученого интересовало только географическое положение острова Эзель, куда он то и дело отпрашивался из Петербурга для астрономических наблюдений и где задерживался подолгу. Причина этого усердия была очень проста: академик Гришов женился на прибалтийской девице по фамилии Сакен и обзавелся на Эзеле своим домом. 24 марта 1758 года Ломоносов распорядился послать Гришову указ, чтобы он "не терял времени", под угрозой штрафа вернулся в Петербург и "по дороге бы в Пернове и в Дерпте учинил наблюдения астрономические оных городов долготы и широты сколько потребно для географии".

Ломоносов оживляет деятельность Географического департамента. Он проводит целый ряд неотложных мероприятий, без которых этот департамент вообще не мог сохранить свое значение как научное учреждение, не говоря уже о том, чтобы должным образом развивать свою деятельность. Усилия Ломоносова были направлены на то, чтобы перестроить всю работу Географического департамента, подчинить ее государственным интересам, развернуть широкое географическое и экономическое изучение России и обеспечить, таким образом, работу по составлению нового, более подробного и совершенного атласа, для чего подготовить квалифицированные кадры русских геодезистов-картографов.

Ломоносова особенно возмущало, что "от самого начала учреждения помянутого Департамента никто при нем из россиян не обучен ландкартному сочинению". Не ограничиваясь составлением "Инструкции", Ломоносов поручает профессорам Н. И. Попову и А. Д. Красильникову начать обучение студентов теории и практике астрономии, а адъюнкту Шмидту было поручено три раза в неделю "показывать геодезическую практику, ездя по здешнему городу по всем частям".

Не ограничиваясь этими мерами, Ломоносов направил в 1763 году студента Илью Аврамова с четырьмя учениками к астроному С. Румовскому для прохождения практики в астрономических наблюдениях.

Заботы Ломоносова увенчались успехом. Из выделенных по его указанию для Географического департамента учеников сложилось надежное ядро его будущих работников. Ломоносовские питомцы-геодезист Степан Никифоров проработал в департаменте до 1796 года, а геодезист Кузьма Башуринов - до 1797 года. Долго работал и ландкартный мастер Лев Терской. Ломоносов обеспечил Географический департамент нужнейшими работниками до конца века.

* * *

Ломоносов был одним из выдающихся географов своего времени. Он проявил себя глубоким знатоком физической географии, геофизики, метеорологии, климатологии, занимался вопросами орографин и гидрографии, сумел поставить в своих теоретических работах много новых и важных проблем, значительно опережавших уровень современной ему науки. Например, он высказывал замечательные мысли о строении земной поверхности и, исходя из чисто теоретических соображений, определяет характер- берегов крайнего севера Северной Америки, совершенно еще неизвестных и не только не изученных, но и не открытых. А Ломоносов писал, как будто сам там путешествовал, что эти берега должны быть круты, глубоки и с них впадают в океан только небольшие речки. И эти предвидения Ломоносова впоследствии оправдались1.

1 (Различные точки зрения по вопросу о геофизических взглядах Ломоносова изложены в статьях: А. Я. Орлов. Ломоносов о перемещении полюса и движении континентов. "Мироведение", 1937, № 4; Л. С. Берг. Ломоносов и гипотеза о перемещении материков. "Известия Всесоюзного географического общества", вып. 1, 1947; А. Н. Иванов. Об отношении М. В. Ломоносова к идее горизонтального передвижения материков. "Бюллетень Московского общества испытателей природы", отдел геологический, 1952, вып.4. )

Ломоносов заботился о широком распространении географических знаний. В ноябре 1763 года он сообщил Академической канцелярии, что намерен "для общего употребления и пользы" приступить к изготовлению на свой счет глобусов "на российском языке" и что им уже изобретены новые "способы к деланию шаров". Он лишь просил канцелярию распорядиться, чтобы для этих глобусов награвировать и отпечатать под его "смотрением" до тысячи экземпляров глобусных сеток. Канцелярия отдала соответствующее распоряжение, но как изготовлялись и расходились эти глобусы, к сожалению, неизвестно.

"География, которая всея Вселенныя обширность единому взгляду подвергает", как выразился Ломоносов в своем "Похвальном Слове Елизавете" (в 1749 году), немыслима для него без картографии. Главнейшей его заботой в Географическом департаменте было собирание материалов для нового Большого Атласа Российской империи, который должен был во всех отношениях превосходить академический Атлас 1745 года. Старый Атлас насчитывал всего девятнадцать специальных карт, а в новом предполагалось дать шестьдесят-семьдесят. .Эти карты должны были быть точней и совершенней, содержать как можно меньше "белых пятен", отражать рост географической науки и изученности нашей страны. Ломоносов отлично понимал, что успех дела зависит прежде всего от точности и надежности определений координат основных опорных пунктов. Он сам усердно занимался необходимыми для этого вопросами астрономии и теорией картографических проекций, составлял координатные сетки, производил вычисления, чертил карты и планы.

Несмотря на все трудности и препятствия, Ломоносову удалось в 1763 году подготовить в Географическом департаменте девять новых специальных карт, содержащих значительно более подробные и точные указания сравнительно со всеми предшествовавшими. Часть из них была посвящена северо-западным районам России, в особенности местностям, окружавшим Петербург и Финский залив. На других впервые были уточнены и показаны очертания северного побережья Восточной Сибири, обозначено течение великих сибирских рек. Новые карты подводили итог географическому изучению России за всю первую половину XVIII века. Однако ни одна из них не была выпущена в свет при жизни Ломоносова, и печатание их затянулось до 1773 года.

Чтобы обеспечить полноту и точность нового атласа, Ломоносов проектирует три специальные астрономические и топографические экспедиции: Каждая должна была пройти 6 тысяч верст в европейской части России, употребив на это от полутора до двух лет. Исследование Сибири откладывалось на будущее. Ломоносов сам подбирает участников экспедиции, разрабатывает маршруты, составляет смету. Руководителями экспедиций он намечает Красильникова, Попова и Шмидта. 24 сентября 1760 года он предложил свой проект на обсуждение в Географический департамент. Все участники обсуждения утвердили проект. Только Миллер представил несколько глубокомысленных замечаний, что' "прежде как учредить такие экспедиции, которые немалой суммы требовать будут, надлежит знать, кто такие в каждый путь отправлены быть имеют, что им на оных путях делать, может ,ли каждой из них по тому исполнение чинить" и т. д. Вслед за этими рассуждениями Никита Попов твердым почерком приписал: "Дух празднословия не даждь ми".

Сенат изъявил согласие на отправку экспедиций и отпустил средства, но покуда посылали за санкцией к президенту Разумовскому на Украину и докуда Тауберт "спешил" с приобретением необходимых инструментов, дело успело заглохнуть. Собранные для участия в экспедиции геодезисты, "соскучившись дожиданием", разбрелись кто куда. Однако, невзирая на все препятствия и проволочки, работа над новым атласом шла полным ходом. В Географическом департаменте накопилось очень много материалов, которые позволяли готовить карты отдельных районов. Уже 18 октября 1759 года Ломоносов писал К. Разумовскому: "Сочиняются в Географическом департаменте новые карты в большом формате. Перьвая особливая карта Санктпетербургской губернии, потом Лифляндии и Эстляндии, так же и Новгородской губернии, что производится из имеющихся в Географическом архиве документов".

Но Ломоносов не ограничивался только наличными картографическими материалами. Он ставил перед составителями атласа новые задачи, значительно опережавшие уровень его века. Еще Кирилов считал необходимым присоединять к географическому атласу исторические и этнографические очерки. Ломоносов же прямо включал в программу атласа, что он должен быть снабжен "политическим и экономическим описанием всея Империи". Атлас, по мысли Ломоносова, должен отразить состояние промышленности и торговли, указывать на потребности рынка, отметить все пути сообщения и, наконец, давать сведения о природных богатствах страны. Эти сведения должны были найти отражение не только на самих картах, но и войти в подробное описание страны, приложенное к атласу. Такое описание, как подчеркивал Ломоносов в своем доношении Сенату 23 октября 1760 года, должно было служить "к удовольствию любопытства здешних до знания своего отечества охотников" или "внешних географии любителей", а также быть нужным и полезным для "всех правлений и присутственных мест в государстве", "чтобы знать внутренние избытки, сообщения кои действительно есть, кои вновь учреждены, либо в лучшее состояние приведены быть могут, и чтоб вдруг видеть можно было, где что взять, ежели надобность потребует".

Ломоносов, лично подписавший это доношение, выдвигал мысль о необходимости статистическо-географического изучения России в целях планирования экономических мероприятий и учета хозяйственных ресурсов, то-есть государственного руководства экономикой страны. Атлас Ломоносова должен был стать действенным орудием для дальнейшего подъема производительных сил страны. Ломоносов впервые ставил во всей широте вопрос о связи географических и экономических исследований, разрабатывал задачи и проблемы экономической географии. Кстати, необходимо отметить, что и само понятие "экономическая география" было впервые введено' в научный обиход Ломоносовым и отражало его общий взгляд на взаимную связь наук.

Ломоносов считал необходимым показать в своем атласе не только физическую картину территории, но и отразить ее экономическую, этнографическую, даже историческую жизнь. Составление нового атласа становилось для Ломоносова делом, вокруг которого должно было развернуться экономическое изучение России. Для получения необходимых для атласа материалов Ломоносов обращается в Камер-коллегию за сведениями о населенных пунктах согласно ревизии 1742 года, дабы узнать, "сколько в каком селе и деревне числом душ", чтобы установить величину деревень и "в атласе не поставить бы деревни, в коей, например, десять душ, выкинув соответственную той же деревню, где несколько сот душ, что знающим тех мест обывателям по правде смешно показаться должно, а всех деревень больших и малых во многих местах на атласе уместить невозможно". Он обращается также в Святейший синод, "чтобы истребовать реестр и краткое описание монастырей во всей России, так же и церквей по всем городам и селам".

Летом 1759 года Ломоносов разрабатывает анкетный метод статистико-экономического обследования России и входит в Сенат с ходатайством о разрешении разослать составленный им вопросник по всем областям страны. Он рассчитывает таким путем получить надежные данные о городах и селах: чем город огражден, "каменною стеною или деревянною, или земляным валом, палисадником или рвами", "на какой реке или озере город построен, и на которой стороне по компасу, или по реке вниз, на обеих берегах или на островах".

Он справляется о фабриках и рудных заводах, промыслах и ремеслах, о водяных мельницах и солеварнях, "где есть усолья, сколько солеварен, и по многу ли черенов, где есть озерная или морская самосадка, либо горная соль, где есть старые оставленные усолья", собирает сведения о торговле по городам и селам, когда и где бывают ярмарки, есть ли в городах гостиные дворы, "и откуда больше и с какими товарами приезжают, и который день в неделе торговый".

Он проявляет особое внимание к путям сообщения и судоходству, спрашивает, есть ли "купеческие пристани", в какое время вскрывается и замерзает река, насколько она судоходна, есть ли старые русла, переволоки, каковы дороги, устроены ли мосты, перевозы и через какие реки.

Он запрашивает о состоянии сельского хозяйства: "в каждой провинции каких родов хлебы сеются больше, плодовито ли выходят", "какого где больше скота содержат", "каких где больше зверей и птиц водится" и даже "где есть вредные гадины в чрезвычайном множестве, какие". Он просит "от северных сибирских городов и зимовий прислать известия об островах на Ледовитом море, которые ведомы тамошним жителям или промышленным людям, как велики, коль далече от матерой земли, и каких зверей на них ловят, так же как оные острова называются". И справляется также о старых развалинах и городищах, старинных казенных строениях и настоятельно предлагает, если сохранились старые чертежи или летописи, прислать их в департамент, "купно с географическими известиями".

Ломоносов исходил из мысли, что в государственной практике нужно считаться с национальными и историческими традициями народа, и потому связывал статистико-экономическое изучение страны с историческим и археологическим. Он заботится об учете и сохранении памятников старинной архитектуры и письменности. В его замыслы входило снаряжение в старинные русские города особого живописца, с тем чтобы снять копии с хранящихся по церквам и монастырям исторических изображений "иконописною или фресковою работой" на стенах и гробницах. Художник, отправляющийся с этим заданием, должен был посетить Псков, Новгород, Тверь, Переяславль-Залесский, Муром, Суздаль, Владимир, Чернигов, Киев и другие очаги древней русской культуры. Ломоносов даже подыскал надежного человека - Андрея Грекова - и добился от Синода указа о допущении его к работе в церквах. Но едва Ломоносову удалось уломать Синод, как Греков был отозван в учителя рисования к наследнику Павлу Петровичу. Ломоносов видел в этом очередной подкоп Тауберта, который, зная о его хлопотах, указал на Грекова. Так погиб еще один замысел Ломоносова.

Что же касается самой анкеты, то она была отпечатана и разослана по всем воеводским канцеляриям только в январе 1761 года. Медленно и с большими проволочками стали поступать ответы. Ломоносов постоянно наталкивался на косность и неповоротливость различных ведомств. Даже снятие простых копий с материалов второй ревизии шло из рук вон плохо. По настоянию Ломоносова в Камер-коллегию было послано десять переписчиков "из солдатских детей", обучавшихся в гарнизонных школах, чтобы списать находящиеся в коллегии "алфабеты". Наконец он делает попытку использовать для собирания географо-экономических сведений новую ревизскую перепись населения, поручив посылаемым для ревизии офицерам ответить на несколько дополнительных вопросов. Для этого он составляет в марте 1764 года "Мнение о употреблении нынешняя ревизии на пользу географии российской и сочиняющегося нового атласа". Но и эта попытка не дала результатов. "Мнение" Ломоносова, повидимому, даже не рассматривалось.

Правительственные учреждения не только не шли серьезно навстречу Ломоносову, которому приходилось всего добиваться ценою огромных усилий, - они не были способны понять самого характера работы Географического департамента, необходимости кропотливой предварительной черновой работы и накопления огромного материала.

Но и в самой Академии наук Ломоносову ставили палки в колеса. Миллер брюзжал на заседаниях и старался опорочить ландкарты, составленные трудолюбивым Яковом Шмидтом, находил в них "погрешности" в написании и обозначении некоторых незначительных финских деревень и пр. Из отпущенных на приобретение геодезических инструментов после пожара обсерватории в 1747 году 6 тысяч рублей был, как указывает Ломоносов, за несколько лет куплен "только большой квадрант за 180 рублей, а прочая сумма на мелочи истрачена". И, наконец, когда все ж квадранты, необходимые для намеченных Ломоносовым экспедиций, прибыли, "оные квадранты лежали долго в пакгаузе и в Канцелярии наконец появились, тогда как паче ожидания получен от его Сиятельства [то-есть Разумовского] ордер, чтобы оные экспедиции приостановить".

Многочисленные враги Ломоносова всячески мешали ему, срывали подготовку к печати ландкарт для нового атласа, задерживали уже готовые, чтобы потом было удобно его же обвинить в бездействии.

* * *

Работа Ломоносова в Географическом департаменте сталкивала его со множеством вопросов, которые издавна привлекали к себе его внимание. В особенности было близко ему все, что так или иначе соприкасалось с морским делом. Изучение морей, окружающих Россию, было для него, пожалуй, еще более неотложным делом, чем изучение бескрайных просторов ее суши.

Он видел одну из причин исторической отсталости России в недостаточном развитии мореплавания, в том, что наша страна была отрезана от удобных морских портов, в то время как "малые владетельства, которых с Российским могуществом и внутренними достатками в сравнение положить невозможно, распростерли свои силы от берегов Европейских и оными окружили все протчие части света". "Западные европейские державы, - писал Ломоносов, - ко положению своих пределов везде имеют открытый путь по морям великим, и для того издревле мореплаванию навыкли и строению судов, к дальнему морскому пути удобных, долговременным искусством научились; Россия, простираясь по великой обширности матерой земли, и только почти одну пристань у города Архангельского, и ту из недавних времен имея, больше внутренним плаванием по великим рекам домашние свои достатки обращала, между собственными своими членами". И хотя русское мореплавание достигло за короткий срок очень значительных успехов, но по сравнению с гигантскими масштабами России оно все еще не столь значительно, и это является серьезным препятствием для дальнейшего быстрого развития страны.

"Внешнее купечество, - замечает Ломоносов, - на востоке и западе хотя в нынешнем веку приросло чувствительно, однако рассудив некоторых европейских держав пространное и сильное сообщение разными торгами со всеми частями света и малость оных против Российского владения, не можем отрещись, что мы весьма далече от них остались". Этому должен быть положен конец, и Ломоносов настойчиво ратует за всемерное развитие морского дела. Он представляет себе будущее России только как великой морской державы: "Пространная Российская Держава, - говорит он в "Похвальном слове Петру Великому", - на подобие целого света едва не отовсюду великими морями окружается, и оные себе в пределы поставляет. На всех видим распущенные Российские флаги. Там великих рек устья и новые пристани едва вмещают судов множество; инде стонут волны под тятостью Российского флота, и в глубокой пучине огнедышущие звуки раздаются. Там позлащенные и на подобие весны процветающие корабли в тихой поверхности вод изображаясь, красоту свою усугубляют; инде достигнув спокойного пристанища плаватель, удаленных стран избытки выгружает, к удовольствию нашему. Там новые Колумбы к неведомым берегам поспешают, для приращения могущества и славы Российской... со снегом, со мраком, с вечными льдами борется, и хочет соединить восток с западом".

Это морское величие России заложено Петром. Ломоносов постоянно напоминает о заслугах Петра по созданию русского военного и торгового флота. В стихотворной надписи на спуск корабля "Александр Невский" (в 1749 году) он говорил:

 Гора, что Горизонт на суше закрывала, 
 Внезапно с берега на быстрину обежала, 
 Между палат стоит, где был недавно лес; 
 Мы веселимся здесь в средине тех чудес. 
 Но мы бы в лодочке на луже чуть сидели, 
 Когда б Великого Петра мы не имели.

К концу царствования Петра созданный им морской военный флот был одним из самых могущественных в мире.

В его составе числилось 34 линейных корабля, 9 фрегатов, 77 галер и 26 различных других кораблей. Личный состав флота достигал 27 тысяч человек.

Однако вскоре же после смерти Петра русский флот, созданный ценой больших национальных усилий, стал приходить в упадок. С каждым годом флоту все меньше и меньше уделялось средств и внимания. Начатые Петром огромные работы по устройству каналов, доков и гаваней были приостановлены. Судостроение на Дону прекратилось. Каспийский флот был запущен.

Гавани в Кронштадте были заполнены корабельными днищами, мачтовый лес гнил, суда стояли без должного присмотра. Архангельские верфи, правда, спускали на воду довольно большое число кораблей и фрегатов, но эти новые суда строились из рук вон плохо. В 1742 году корабль "Счастье" долго носило штормом по Ледовитому океану, 24 августа судно потеряло грот-мачту, а затем бизань-мачту. Когда корабль добрался до острова Кильдина и стал на зиму, командир его Несвицкий, осмотрев переломы, мачт, нашел, что в них была гниль на пятнадцать дюймов в диаметре, искусно замаскированная дубовыми небольшими чаками1, здорового же дерева было только на семь дюймов.

1 (Чаки - деревянные части между шпангоутами (поперечными ребрами корпуса судна). )

Заправлявшие судостроением на севере англичане Джемс и Сутерланд заботились о своих прибылях и вовсе не стремились создавать суда, способные затмить флот "морских держав". Состоявший с 1732 года председателем "Военной морской комиссии" Остерман и прочие иноземцы стесняли развитие русского флота и значительно снизили его качество. В результате в 1746 году, в июле, французский поверенный в делах д'Аллион писал в Версаль: "Флот, вооруженный в Ревеле, состоит из девятнадцати линейных кораблей, имеющих от шестидесяти до ста пушек, шести фрегатов и одного госпитального судна. Кроме того, в Ревеле стоят, как говорят, еще четыре военных корабля, три фрегата и пятнадцать галер; но следует добавить, что половина этих кораблей не выдержала бы серьезного плавания или сражения".

Но иностранные дипломаты преувеличивали слабость русского флота, который еще в 1743 году одержал блестящую победу над шведами. В России никогда не переводились люди, понимавшие значение флота. К числу их принадлежал и Ломоносов, призывавший Елизавету следовать по пути Петра, укреплять и развивать морскую мощь России:

 С способными ветрами споря, 
 Терзать да не дерзнет Борей, 
 Покрытого судами моря 
 Пловущими к земли твоей... 

(Ода 1748 года.)

С воцарением Елизаветы началось возрождение русского флота. Закладывались и строились новые суда. Возобновились учебные плавания. В 1752 году был основан морской кадетский корпус, во главе которого стал талантливый моряк-гидрограф Д. И. Нагаев (1704-1780). Преподавателями были лучшие офицеры флота Г. Спиридонов, Харитон Лаптев и др. В конце 1755 года были составлены новые сигнальные книги с подробно разработанными и в то же время упрощенными сигналами "особливо для военных случаев". К началу Семилетней войны Россия располагала крупными морскими силами, прочно захватившими Зунд, обеспечившими блокаду прусских берегов и полное господство России на Балтике.

За время Семилетней войны русский флот непрерывно улучшался и совершенствовался. Со стапелей сходили новые многопушечные корабли и легкие галеры, удобные для плавания у берегов Пруссии. Всего за время царствования Елизаветы, главным образом в течение Семилетней войны, было построено 32 линейных корабля, 8 фрегатов, 20 пинков и гукоров и десятки малых судов.

Нет никакого сомнения, что большое внимание, которое Ломоносов уделял в последние годы своей жизни развитию морской науки и конструированию различных приборов для нужд кораблевождения, связано с задачей укрепления русского военного флота, поставленной Семилетней войной. Ломоносов не только поддерживал и ободрял русских моряков своим поэтическим словом и ученым авторитетом - он стремился помочь им практически двинуть вперед русскую морскую науку, на которую могло бы опираться искусство мореплавателя.

Наука кораблевождения в XVIII веке только еще зарождалась. Множество вещей, без которых не мог бы обойтись современный мореплаватель, тогда еще не существовало в помине: не было ни точных карт, ни надежных компасов, ни измерителей времени, ни хороших навигационных приборов. Секстант и хронометр только что появились и были весьма далеки от совершенства. Особенно остро стоял вопрос с определением долготы, без чего было невозможно установить местонахождение корабля на море. В 1714 году английский парламент назначил премию в двадцать тысяч фунтов стерлингов за лучшее практическое решение этого вопроса. Но премия оставалась не присужденной, так как удовлетворительное решение было найти в то время очень трудно.

В 1759 году Ломоносов составляет "Рассуждение о большей точности морского пути", в котором разрабатывает труднейшие проблемы морского кораблевождения и выступает как крупнейший знаток морского дела, вопросов навигации, морской астрономии и приборостроения. Его не останавливает ни малая изученность этих вопросов, ни возможность ошибок, разочарований, бесплодных попыток. "Делом сим, - говорит Ломоносов во вступлении к этой работе, - последовал я рудоискателям, которые иногда безо всякой вероятности сладкою надеждою питаются; и не всегда же тщетною. Таким образом, отложив всякое сомнительство, все, что для сей материи размышлял, изобрел, произвел, предлагаю".

Ломоносов иногда ставил задачи, разрешить которые нельзя было при тогдашнем состоянии науки. Но эти задачи выдвигала сама жизнь. И Ломоносов не считал себя вправе от них уклоняться. Он считал своим долгом хотя бы в чем-либо приблизиться к нужному решению и подготовить его возможность в будущем. Многие из этих задач до Ломоносова не ставил еще никто в мире. Так, в 1759 году он разработал оригинальный оптический прибор, с помощью которого, по выражению Ломоносова, "много глубже видеть можно, нежели видим просто". Свой прибор Ломоносов назвал "батоскопом". Это была первая в истории оптики попытка создать инструмент для подводного наблюдения.

Чертежи или достоверные описания батоскопа Ломоносова до нас не дошли. Академик С. И. Вавилов высказал предположение, что этот "инструмент состоял из обычной зрительной трубы с плоским защитным стеклом, находящимся на значительном расстоянии перед объективом", что весьма улучшало видимость, так как между объективом и плоским стеклом оставался столб воздуха и, кроме того, устранялось влияние волнения и зыби на поверхности воды1. Повидимому, создавая этот прибор, Ломоносов опирался на народный опыт. В Поморье, как нам удалось узнать, издавна употреблялся при ловле жемчуга особый "водогляд", или "водоглаз", состоявший из двух берестяных трубок с широким раструбом на конце, закрытым куском прозрачной слюды. В длину такой "водогляд" достигал одного аршина. Пользование "водоглядсм" значительно облегчало поиски жемчужных раковин в светлых и неглубоких речках по Летнему берегу Белого моря1.

1 ("Водоглядом" еще недавно пользовались на Белом море. Нам известно его употребление по Летнему берегу на речках Солза и Казанка, на Терском берегу в Кузомени и на Хайно-ручье (Онега). )

1 (Б. Н. Меншуткин. Жизнеописание Михаила Васильевича Ломоносова. Третье издание. М,-Л., 1947, стр. 156 (глава VI, посвященная оптическим работам М. В. Ломоносова, написана для этого издания С. И. Вавиловым).)

В "Рассуждении о большей точности морского пути" Ломоносов ставил перед собой две практические цели: разработать наиболее надежные способы определения местонахождения судна в различных условиях и обеспечения моряков приборами, которые могли бы облегчить и усовершенствовать искусство кораблевождения. Он выдвигает целый комплекс новых идей, задач и вопросов, всесторонне охватывающих морское дело, вплоть до мельчайших деталей навигации. В особенности тревожили его трудности северного мореплавания. Ломоносов с юных лет знал, как нелегко моряку вести корабль на севере, когда немногие светлые часы проходят в сумеречной мгле, не говоря уже о настоящей полярной ночи. Когда "мрачная наступает погода", тогда бесполезны астрономические приборы и самые точные часы "никуда не годны". Между тем "буря стремительно корабль гонит", волны отклоняют его от намеченного пути, морские течения ускоряют или замедляют его путь. "Несколько иногда недель в таком ношении обращаясь, почему знать может мореплаватель, где искать пристанища, куда уклониться от мелей, от камней и от берегов для крутизны неприступных? По сему иных искать должно и к отвращению сих трудностей плавателю способов, которых (сожалительно) мало приличных изобретено, меньше в употребление принято, хотя, кажется, они нужнее первых, за тем, что в мрачную погоду суровее неистовствует буря, ближе настоят напасти". Ломоносов говорит, что он старался "выдумать новые дороги", найти новые возможности, устранить эти пагубные и опасные для мореходов "неудобства".

Степан Петрович Крашенинников (1711-1755)
Степан Петрович Крашенинников (1711-1755)

Иван Иванович Лепехин (1740-1802)
Иван Иванович Лепехин (1740-1802)

Ломоносов замышляет написать исследование об определении долготы, которое могло бы стать надежным руководством для моряков всего мира. Он хотел назвать свою книгу "Жезл морской" и издать на нескольких иностранных языках. Прежде всего Ломоносов пытается преодолеть трудности определения местонахождения корабля при помощи астрономических способов. "Неудобности" широко известного в его время "квадранта Гадлея" Ломоносов усматривал в том, что им трудно определить высоту места вследствие качки корабля, "разного преломления лучей" (рефракции) и невозможности пользоваться им при плохой видимости горизонта. Ломоносов предлагает "ненадежный и неявственный горизонт оставить" и пытается сконструировать секстант с искусственным горизонтом. А для того чтобы наблюдатель не допускал погрешностей вследствие качки корабля, Ломоносов конструирует подвесную люльку, которая позволяет сохранять постоянное положение при наблюдениях. Для измерения времени на начальном меридиане Ломоносов предлагает "морские часы" - особого вида пружинный хронометр, который сконструирован им независимо от английских изобретателей.

Особенное внимание Ломоносов уделяет конструкции компасов - этого основного прибора на корабле. Он отмечает, что современные ему компасы настолько несовершенны, что "не токмо на море, но и на сухом пути исправных наблюдений в переменах чинить нельзя". Он предлагает делать компасы больше, чтобы деления на них были отчетливее и позволяли отсчитывать с точностью до одного градуса. Компас должен быть установлен так, чтобы курсовая черта была параллельна диаметральной плоскости корабля. Сила магнита катушки должна преодолевать силы трения, а "чтобы все погрешности, которые от оплошности правящего бывают, знать корабельщику, должен он иметь компас самопишущий". По свидетельству специалистов, предложенная Ломоносовым конструкция самопишущего компаса в основных чертах ничем не отличается от современного курсографа1. Одновременно Ломоносов предлагает целый ряд других самопишущих морских приборов: дромлометр (донный механический лаг), клизеометр - для определения сноса корабля под влиянием дрейфа, циматометр - для учета движения корабля под влиянием килевой качки, особый прибор для определения направления и скорости морского течения, салометр - прибор для измерения плотности "сала" - и др. Эти навигационные приборы, сконструированные Ломоносовым, по заложенным в них плодотворным идеям значительно опережали свое время. Идея самопишущего клизеометра до настоящего времени еще осталась неразработанной и не претворена в жизнь, хотя потребность в таком приборе имеется и в настоящее время.

1 (В. Захаров. М. В. Ломоносов и русское научное мореплавание. "Морской флот", 1948, №№ 7 и 8. В. В. Шулейкин. Очерки по физике моря. Изд. З. М. - Л., 1949, стр. 5-12. )

Великая ломоносовская идея оснащения корабля разнообразными приборами, автоматически регистрирующими и учитывающими его движения и условия плавания, позволяющими вести корабль при любой видимости в приполярных водах, нашла свое осуществление только в наше время.

Мечту Ломоносова осуществили только советские моряки на кораблях, вооруженных радиопеленгаторами, гирокомпасами, эхолотами и другими сложными приборами; в некоторых из них нашли отражение принципы, заложенные в ломоносовских конструкциях.

Конструируя новые приборы для облегчения морского кораблевождения, Ломоносов указывает на необходимость разработки глубоких теоретических вопросов морского дела, требующих "остроумного рачения и неусыпности от физиков и математиков". Главнейшей задачей является создание "истинной теории течения моря" и изучения явлений земного магнетизма. Ломоносов полагает, что если бы мореплаватели часто и точно определяли величины отклонения и наклонения магнитной стрелки, то физики сумели бы вывести соответствующие законы. Однако "бесчисленное множество по всем открытым морям и к страннолюбивым берегам плавает, но только ради прибытков, не ради науки". Ломоносов впервые с большой проницательностью и убежденностью поставил вопрос о необходимости специального научного изучения морей и океанов. Он говорит о создании русской мореплавательской Академии - научно-исследовательского учреждения, где на глубокой физико-математической основе изучались бы вопросы, связанные с морем и кораблевождением.

Собственноручный рисунок М. В. Ломоносова изобретенного им инструмента для определения полуденной линии
Собственноручный рисунок М. В. Ломоносова изобретенного им инструмента для определения полуденной линии

"Мореплавательное дело, толь важное до сего времени, почти одною практикою производится, пишет он, - ибо хотя академии и училища к обучению морского дела учреждены с пользою, однако, в них тому только обучают, что уже известно для того, чтобы молодые люди в сем знании, получив надлежащее искусство, заменяли престарелых, на их места вступая. А о таковых учреждениях, кои бы из людей состояли, в математике, а особливо в астрономии, гидрографии и механике искусных, и о том единственно старались, чтобы новыми полезными изобретениями безопасность мореплавания умножить, никто, сколько мне известно, постоянного не предпринимал попечения".

Великий гуманист, помышляющий прежде всего о мире, а не о войне, он с сожалением говорит: "О. есть ли бы оные труды, попечения, иждивения и неисчетное многолюдство, которые война похищает и истребляет, в пользу мирного и ученого мореплавания употреблены были; то бы не токмо неизвестные еще в обитаемом свете земли, не токмо под неприступными полюсами со льдами соединенные береги, открыты; но и дна бы морского тайны, рачительным человеческим снисканием, кажется исследованы бы были!., и день бы учений колико яснее воссиял бы откровением новых естественных таинств".

Пафос научного исследования, радость познания и творческого преобразования мира в одинаковой степени пронизывают теоретические и практические работы Ломоносова. "Мужеству и бодрости человеческого духа и проницательству смысла последний предел еще не поставлен", - пишет он в составленной им инструкции морским офицерам, отправляющимся на поиски Северо-Восточного морского пути, предпринимаемые по его замыслу. Ломоносов с уверенностью говорит русским мореплавателям, что "много может еще преодолеть и открыть осторожная их смелость и благородная непоколебимость сердца".

* * *

В сентябре 1763 года, с целью побудить правительство к организации большой полярной экспедиции, Ломоносов представил в Морскую российских флотов комиссию "Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию". Мысль эта давно занимала Ломоносова. "Северный океан, - писал он, - есть пространное поле, где усугубиться может российская слава, соединенная с беспримерною пользою". Россия, имея в своем распоряжении океан, "лежащий при берегах себе подданных", достигнув по нему восточных своих берегов, будет "не токмо от неприятелей безопасна, но и свои поселения, и свой флот найдет".

Едва в 1742 году прибыло первое известие о достижении нашими моряками берегов Америки, как Ломоносов, обращаясь в оде к Елизавете, говорит:

 К тебе от веточных стран спешат 
 Уже Американски волны, 
 В Камчатской порт веселья полны.

Ломоносов считал, что установление Северо-Восточного морского пути является исторической задачей России.

 Какая похвала Российскому народу 
 Судьбой дана, пройти покрыту льдами воду... -

восклицал он в поэме "Петр Великий". Ломоносов уверенно смотрит в будущее, и перед его умственным взором ("умными очами") проходят караваны русских судов. В оде 1752 года он говорит:

 Напрасно строгая природа 
 От нас скрывает место входа 
 С брегов вечерних на восток. 
 Я вижу умными очами: 
 Колумб Российский между льдами 
 Спешит и презирает рок. 

Ломоносов настойчиво повторяет призыв к русским мореплавателям: спешить на Восток! Этого требуют насущные нужды государства. Необходимо как можно скорей утвердиться на берегах Тихого океана. Ломоносов указывает на отчаянные усилия Англии проникнуть на Восток северным путем и говорит, что русскому народу, ввиду этих стремлений "Британии, которая главное свое внимание простирает к Западно-северному ходу Гудзоновским проливом, не можно, кажется, не иметь благородного и похвального ревнования в том, чтобы не дать предупредить себя от других успехами толь великого и преславного дела". С открытием Великого Северо-Восточного пути вдоль берегов Сибири "Путь и надежда чужим пресечется", укрепится морское могущество и независимость России, откроются новые возможности для развития торгового мореплавания. "Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным Океаном и достигнет до главных поселений Европейских в Азии и в Америке".

Ломоносов обращает особенное внимание на экономическое значение Северного морского пути. Все трудности "купеческого сообщения с восточными народами", вызванные "безмерной дальностью" долговременных путей через Сибирь, "прекращены быть могут морским северным ходом". Установление постоянного торгового пути из Архангельска к берегам Тихого океана вызвало бы и оживление беломорской морской жизни, замершей после учреждения петербургского порта.

Ломоносов полагал, что открытие Северо-Восточного морского пути облегчит "сообщение с Ориентом" - торговые и культурные связи с народами Дальнего Востока. Ломоносов считал, что Россия должна хорошо знать своих ближайших восточных соседей, и составил особую докладную записку о необходимости учредить "Ориентальную Академию" для изучения восточных языков и культур. Особенный интерес он проявлял к Китаю. Ломоносов уважал древнюю культуру Китая, ссылался в своих геологических работах на Китайскую хронологию, интересовался китайской историей, принимал участие в обсуждении вопроса об издании книг, посвященных Китаю.

Сама мысль об открытии Северного морского пути давно занимала русских людей. Еще в 1713 году Федор Салтыков подал Петру I "пропозицию", в которой предлагал устроить в устье Енисея корабли "и теми кораблями, где возможно, кругом Сибирского берега проведать, не возможно ли найти каких островов", а кроме того, "купечествовать" с Китаем и продавать сибирский лес, смолу и деготь Европе. Через год Салтыков даже разработал небольшую инструкцию мореплавателям, в которой наказывал, когда они пойдут вдоль берегов Сибири, описывать устья рек, какова в них глубина и течение воды, "какого образа земля на дне", какие около тех мест леса, "какая там клима" к т. д. Петр живо заинтересовался этим вопросом и не упускал его из виду до конца жизни. За пять недель до смерти он толковал с генерал-адмиралом Апраксиным "о дороге через Ледовитое море в Китай и Индию".

Организованная по замыслу Петра Великого Первая Камчатская экспедиция Беринга вышла из Петербурга 5 февраля 1725 года и возвратилась 1 марта 1730 года. Ею была составлена карта восточного побережья пролива, получившего впоследствии имя Беринга, составлено прекрасное описание. Чукотского носа. Но существование пролива между Азией и Америкой не было доказано экспедицией, хотя на самом деле она этот пролив прошла. "Жаль, - писал Ломоносов о Беринге, - что идучи обратно следовал тою же дорогою и не отошол к востоку, которым ходом, конечно бы мог приметить берега северо-западной Америки".

Вскоре была организована новая экспедиция, вернее, несколько самостоятельных экспедиций, служивших единой цели изучения и освоения северных берегов России. Вторая Камчатская экспедиция на двух судах под командой Беринга и Чирикова обследовала северную часть Тихого океана и открыла путь к Северной Америке. Одновременно другая часть экспедиции на трех судах посетила район Курильских островов. В то же самое время пять отрядов Великой Северной экспедиции изучали и картографировали почти все побережье от горла Белого моря до устья Колымы.

Путь от устья Печоры до Оби описывали и снимали на карту отряды под командой Ст. Муравьеева и Мих. Павлова (1734-1735), Ст. Малыгина (1736-1737), Алексея Скуратова и Марка Головина (1731 -1734). Берег Карского моря до устья Енисея обследовали Дмитрий Овцын и Иван Кошелев (1734-1738).

Съемку побережья Карского моря на восток от Енисея производил отряд Федора Минина и Дмитрия Стерлигова (1738-1740).

Между Леной и Енисеем в особо трудных условиях работали Василий Прончищев (1735-1736), Харитон Лаптев, Семен Челюскин и геодезист Никифор Чекин (1737-1742).

От Лены на восток двигались Петр Ласиниус (1735) и Дмитрий Лаптев со своим помощником штурманом Михаилом Щербининым (1736-17391).

В отрядах были геодезисты, картографы, "рудознатцы". Всего участвовало в Великой Северной экспедиции 580 человек. Несколько десятков из них погибло в условиях суровых зимовок, в том числе Василий Прончищев с женой Марией Прончищевой - первой женщиной участницей полярных экспедиций, Петр Ласиниус и др.

Работа экспедиции охватила огромную территорию и продолжалась в общей сложности более десяти лет (1733-1743). По грандиозному размаху, числу участников, обилию и ценности собранных материалов это была одна из самых замечательных экспедиций всех времен. Одновременно в глубине Сибири и на ее северных окраинах работали сухопутные отряды экспедиции, изучавшие местную природу, животный и растительный мир, разведывавшие полезные ископаемые, собиравшие исторические и этнографические материалы.

Материалы, собранные Великой Северной экспедицией, в значительной части (копии с судовых журналов и карт) поступали в Географический департамент Академии наук. И Ломоносов их тщательно изучал. Он гордился славными делами русского народа, открывшего и обследовавшего неизведанные берега Ледовитого океана, что по своему значению равнялось открытию целого континента.

Честь и достоинство русского народа требуют, чтобы его заслуги и приоритет в отношении важнейших географических открытий были торжественно признаны перед всем светом. Поэтому, прочитав в 1758 году первый вариант "Истории Петра Великого", составленный Вольтером, Ломоносов в числе своих замечаний, которые он считал очень существенными, написал: "12. В американской экспедиции (то-есть направленной к берегам Америки. - А. М.) не упоминается Чириков, который был главным и прошел далее, что надобно для чести нашей. И для того послать к сочинителю карты оных мореплаваний". Но знаменитый французский писатель не воспользовался большинством присланных ему замечаний, к крайнему негодованию Ломоносова.

Замечательно, что Ломоносов, который основательно изучил материалы Великой Северной экспедиции и лично знал многих ее участников, подчеркивает роль и значение великого русского мореплавателя Алексея Ильича Чирикова (1703 - 1748), который не только на сутки раньше Беринга достиг берегов Северной Америки, но обеспечил успех всей экспедиции и фактически руководил ее научной работой1.

1 (Чириков на корабле "Св. Павел" достиг берегов Северной Америки в ночь с 14 на 15 июля 1741 года, а Беринг на корабле "Св. Петр" - 16 июля. Это достижение русских мореплавателей и было отмечено в оде Ломоносова 1742 года.)

Ломоносов помнил и о подвигах старинных русских мореплавателей и, как никто в его время, мог оценить их значение. Ему были хорошо известны найденные в 1736 году в Якутском архиве Г. Миллером "скаски" о плавании холмогорца Федота Алексеева, который вместе с казаком Семеном Дежневым проплыл в 1648 году из устья Колымы в Анадырский залив. "Сей поездкой, - писал Ломоносов,- несомненно доказан проход морской из Ледовитого океана в Тихой".

Ломоносов особенно отмечает заслуги простых промышленных людей, которые своими плаваниями подготовили почву для научных исследований, выполненных последующими государственными экспедициями. "Из неутомимых трудов нашего народа" Ломоносов заключил, что установление Северо-Восточного морского пути вполне возможно. "Россияне далече в оной край на промыслы ходили уже действительно близ 200 лет", - писал Ломоносов. Совершенно несомненно, что при этом он исходил не только из того, что ему удалось узнать из материалов, найденных в сибирских архивах, но и опирался на свой собственный поморский опыт. Проведя юность в полярных плаваниях, Ломоносов мог отчетливо представить, в какой обстановке совершались походы наших старинных мореплавателей, каких жертв и усилий требовали эти походы и как важен добытый народом опыт для успеха будущих исследований.

Прежде чем выступить со своим предложением об организации экспедиции, Ломоносов в течение многих лет подбирает исторические и современные ему свидетельства о плавании в полярных водах русских и иностранных мореходов. Отмечая неудачи англичан и голландцев, искавших Северный морской путь, Ломоносов говорит, что эти попытки совершались без "ясного понятия пред приемлемого дела", и без "довольного знания натуры", и без "ясного воображения предлежащей дороги". Иностранцы, в особенности англичане, двигались вдоль северных берегов, охваченные жаждой наживы, а не для изучения неведомых земель. Личной корысти европейских торгашей Ломоносов противопоставляет патриотический долг и любовь к науке. Он рассматривает вопрос о Северном морском -пути прежде всего как широкую научную проблему, настаивает на систематическом изучении северного побережья, что только и может обеспечить надежное освоение "хода" Ледовитым океаном.

В "Кратком описании разных путешествий по северным морям" Ломоносов подчеркивает научные заслуги русских морских офицеров, посланных "для описания северных берегов сибирских". Он отмечает исследования Малыгина, Скуратова, Минина, Прончищева, Харитона и Дмитрия Лаптевых, Челюскина и указывает, что после их трудов "сомнения о море всю Сибирь окружающем не остается". Ломоносов не преминул подчеркнуть, что новым данным, добытым русскими мореплавателями, "известие о морском пути Федота Алексеева с товарищи весьма соответствует".

Ломоносов широко пользуется свидетельствами, полученными от простых казаков и промышленных людей, хотя их показания нередко сбивчивы и противоречивы. Он постоянно сличал и сопоставлял эти, как он называл их, "прекословные" сведения, пытаясь добраться до истины.

Изучение материалов, собранных в Академии наук, интерес и внимание к народному опыту, собственное непосредственное знакомство с морями русского севера, приобретенное в годы юности, огромный кругозор ученого-естествоиспытателя, ясное сознание хозяйственного и политического значения Северного морского пути позволили Ломоносову впервые научно разработать и поставить во всей широте эту величественную проблему.

Ломоносов проявляет большую проницательность, указывая, что "главным препятствием" для достижения намеченной цели надо считать не "стужу", а "дед от ней происходящий". Стужа сама по себе не страшна. Выносливые и мужественные "российские люди" в полярных странах "зимуют из доброй воли" "в построенных нарочно домах" и "без всякого отягощения". Поэтому Ломоносов уделяет особое внимание вопросу о свойствах и происхождении полярных льдов.

Ломоносов первый предложил научную классификацию полярных льдов. Им установлено принятое в настоящее время в науке разделение льдов на "сало", ледяные поля ("стамухи") и ледяные горы ("падуны"), "Мелкое сало, - указывает Ломоносов, - подобно как снег плавает в воде". Этот вид пловучего льда "иногда игловат, или хотя и связь имеет, однако гибок и судам невредим". "Стамухи или ледяные поля кои нередко на несколько верст простираются, смешанные с мелким льдом. Таковые льды плавают в большом количестве и суда удобно затирают". "Горы нерегулярной фигуры, - по описанию Ломоносова, - в воде ходят от 35 до 50 сажен, выше воды стоят на десять и больше, беспрестанно трещат, как еловые дрова в печи; по чему узнать можно таких плавающих гор приближение в тумане и ночью и взять предосторожность".

Ломоносов также правильно объясняет различия в движении льдов по океану, указывая на роль ветра для движения ледяных полей и мелкого льда и морских течений для ледяных гор. "Ветрам мелкие и только тонкие удобно повинуются, - писал Ломоносов, - а падуны и стамухи больше нижняя часть воды движет, так что нередко противные движения мелкого и крупного льда примечаются". "Того ради неотменно должно по возможности вникнуть в изыскание оных Ледовитого океана движений". Ломоносов с поразительной чуткостью предугадывает, что в открытой части океана дрейф льдов должен проходить с востока на запад. Только знаменитый дрейф Нансена на корабле "Фрам" в 1893-1896 годах впервые доказал справедливость этого гениального указания русского ученого.

Точно так же, рассматривая вопрос о возможности северо-западного прохода, Ломоносов проницательно замечает: "хотя он и есть, да тесен, труден, бесполезен и всегда опасен". Жизнь подтвердила мнение Ломоносова. Северо-западный морской проход вдоль берегов американского материка не имеет практического значения. Впервые его удалось пройти лишь в 1903- 1906 годах Р. Амундсену на небольшом судне "Иоа" (всего 47 тонн водоизмещением).

Эти замечательные предвидения Ломоносова не были случайной счастливой догадкой. Ломоносов стремился построить свои заключения "по натуральным законам и по согласным с ними известиям", то-есть исходя из общих законов природы и совокупности фактов, добытых к тому времени наукой.

Полярные страны были еще мало изведаны. В них предстояло еще проникнуть. Ломоносову приходилось определять "по вероятности" положение берегов "студеного приполярного океана", высказывать догадки относительно условий полярных плаваний, течения вод, движения льдов и т. д. Ломоносов неизбежно должен был встать на путь теоретических построений и гипотез. Гипотеза была для него в данном случае и средством познания и практически необходимым руководством для действия.

Считая необходимым "вникнуть" в изыскание "движений" (течений) Ледовитого океана, Ломоносов предлагает это делать "сколько показывают наблюдения и сколько позволяет по оным заключать теория". При этом он высказывает совершенно новую и оригинальную мысль о том, что "движения морей много зависят от положения берегов", и заканчивает ее словами: "Потому неотменно должно здесь рассуждать и о положении оных около Ледовитого моря. Сибирские довольно для сего дела известны; Американских должно досягать основательными догадками, когда практическое испытание оных по ныне не было дозволено".

Правильно построенную научную гипотезу Ломоносов отличает от необоснованных домыслов. Он иронизирует над утверждениями английских географов, писавших о наличии северо-западного прохода: "Рассуждая причины физические, которые еще по сие время питают Англичан надеждою, не могу довольно надивиться, что народ, где довольно искусных мореплавателей в теории и практике и остроумных физиков, не может усмотреть явного оных неосновательства". Главным доводом служило указание на существование больших приливов и отливов на западных берегах Гудзонова залива, из чего заключалось, что "должно тут быть в близости океану, из которого подымается вода так высоко". Ломоносов утверждает, что это довод неосновательный: "Примером служить может Мезенская губа, где прилив подымается иногда до семи сажен. Праведно ли кто заключить может, и скажет ли кто, что из Беломорского пролива есть проход в океан Мезенскою губою для того, что воды весьма высоко ходят?"

В этом блестящем разборе теорий современных ему английских океанографов Ломоносов, по словам известного географа Ю. М. Шокальского, "обнаруживает не только критический ум большого ученого, но и обширные знания и начитанность... Совершенно опровергая сравнение Баффинова моря с Средиземным, приводимое английскими авторами, Ломоносов правильно заключает свой разбор вопроса указанием на происхождение проливов Баффинова моря и Гудзонова залива из Атлантического океана и добавляет, что указание на большую соленость и прозрачность вод у берегов Северо-американского полярного архипелага только доказывает отсутствие больших рек в этих широтах, "которыми ближайшие к северу земли неотменно должны быть скудны", метко замечает Ломоносов и этим заканчивает свой разбор этого вопроса1."

1 (Труды Ломоносова в области естественноисторических наук. Спб., 1911, стр. 110. )

Разбирая вопрос о возможности Северного морского пути, Ломоносов пытается уловить в хаосе разрозненных и не связанных между собой фактов основные закономерности, что позволило бы не только научно осознать бесчисленное множество отдельных явлений, но и разрешить вопросы, для решения которых в то время не представлялось никаких других средств. Поэтому Ломоносов впервые пытается установить общую закономерность в образовании земной поверхности и занимается так называемыми геоморфологическими гомологиями.

"Рассматривая весь шар земной не без удивления видим в море и в суше некоторое аналогическое взаимно соответствующее положение", - пишет Ломоносов и указывает как пример такой аналогии "две великие суши земной поверхности, Старой и Новой свет составляющие", которые "много фигурою [то-есть очертаниями своих берегов] сходствуют". "По такой великой аналогии заключаю, - продолжает Ломоносов, - что лежащий против Сибирского берега на другой стороне северной Американской берег Ледовитого моря протянулся вогнутою излучиною, так что северную полярную точку кругом обходит". Исходя из этой аналогии, Ломоносов приходит к выводу, что "берег Северного Океана насупротив Сибирскому лежащий", тогда еще никем и никогда не посещавшийся, должен быть "крут, приглуб, и много меньше пресной воды изливать нежели Сибирской". А из этого, в свою очередь, следовало, что сибирский берег с большим числом многоводных рек "несравненно больше льдов плоских то есть стамух производит, нежели Американской", который, в свою очередь, "производит больше падуну, нежели пологой Сибирской".

Предположения Ломоносова о характере американских берегов Полярного океана, о которых еще ничего не было известно в науке, оказались во многом близки к действительности, как это с удивлением отмечали позднейшие географы. Ломоносову удалось почувствовать здесь существование общей закономерности. Но дальнейшие выводы его оказались неверными, так как он приписывал главную роль в образовании морского ледяного покрова речным и глетчерным пресноводным льдам.

Поводом для такого мнения послужила, вероятно, малая соленость морских льдов, что подтверждалось и поморской практикой. В то же время Ломоносову, как физику, было хорошо известно, что растворы замерзают медленнее пресной воды. Этим Ломоносов и объяснял, что море в районе Мурманска "во всю зиму чисто", а "около Кильдина никогда льдов не видают", так что "тамошние рыболовы начинают свои промыслы с Николина дня, а у Кильдина острова ловят и зимою", тогда как Белое море, расположенное значительно южнее, "зимою великой лед производит так, что около половины оным покрывается". Все это Ломоносов мог непосредственно наблюдать сам в годы своей юности. "Причина тому видна ясно, - предлагает он свое объяснение, - ибо мелкое перед Океаном Белое море, принимает в себя пресную воду из Двины, Онеги, Мезени и других меньших вод, ради слабости росола меньшим морозом повинуясь, в лед обращается. Напротив того глубокой Океан Норвежской, не имея в себя впадающих знатных рек, не теряет своей солоности и морозам не уступает, сохраняя свою жидкость". Ломоносов не знал о существовании в этих местах Гольфстрима (карта которого была составлена только в 1770 году) и не мог предложить другого естественного объяснения, кроме этого.

Целый ряд соображений, куда входила и соленость далеких вод океана, и мысль о том, что в течение непрерывного полярного лета солнечные лучи успевают глубоко прогреть океанские воды так, что зимой, когда "поверхность океана знобит морозами", студеные воды должны ко дну опускаться, а глубинные, теплые, подниматься кверху, и различные другие приводят Ломоносова к убеждению, что "в отдалении от берегов Сибирских на пять и на семь сот верст Сибирской Океан в летние месяцы от таких льдов свободен, кои бы препятствовали корабельному ходу, и грозили бы опасностью быть мореплавателям затертым".

Мнение об открытом широком море в глубине Арктики было чрезвычайно распространено среди мореплавателей, начиная с XVI века, и поддерживалось в научной литературе до второй половины XIX века.

Только в 1895 году Фритьоф Нансен, проникнув до 86° 14' северной широты, установил, что океан сплошь загроможден тяжелыми льдами. Таким образом, нет ничего удивительного, что и Ломоносов придерживался гипотезы открытого моря. Приходится скорее удивляться, с какой осторожностью он подходил к этому вопросу и с какой настойчивостью стремился подкрепить свою теорию научными доказательствами.

Ломоносов сдвинул с места проблему Северного морского пути, придал ей большой размах и указал научные средства для ее решения. Он не избежал ошибок и неверных предположений. Закономерности, которые он искал и пытался вывести, располагая еще очень скудными данными, оказались более сложными. Но эти же поиски привели его к великим предвидениям, в которых он далеко опередил свое время.

Работа Ломоносова была первой попыткой теоретического обобщения всего ранее собранного материала о полярных странах. Она поражает грандиозностью замысла, смелостью выводов, гениальным проникновением в самую сущность явлений. Основные мысли и предположения Ломоносова о полярных условиях, позволяющих осуществить открытие северо-восточного прохода, были блестяще подтверждены всем дальнейшим развитием науки об Арктике.

Проект Ломоносова был завершением его многолетних трудов по изучению Арктики. Он воплотил в нем лучшие мечты своей юности об изучении северных морей, вложив в него всю зрелость мысли и твердое патриотическое убеждение в необходимости открытия и освоения Северного морского пути. Поэтому он так настойчиво звал русских людей искать этот путь в целях мирного развития, благоденствия и преуспеяния России.

Он верит в творческую, созидательную мощь и волю своего народа и потому непоколебимо убежден, что как бы ни была сурова и неприступна северная природа, как ни трудны условия арктических плаваний,

 Колумбы Росские, презрев угрюмый рок, 
 Меж льдами новый путь отварят на восток, 
 И наша досягнет в Америку держава!.. 
* * *

Получив "проект" Ломоносова, Морская российских флотов комиссия отнеслась к нему с сомнением. Запрошенный ею адмирал А. И. Нагаев осторожно отказался высказать свое мнение о проекте, заявив, что рассмотрение его возложено на комиссию - "и для чего я, без точного его императорского Высочества повеления, к рассуждению в том деле приступить не смею1."

1 (Под "императорским Высочеством" разумелся девятилетний наследник престола Павел Петрович (род. 20 сентября 1754 года), получивший чин генерал-адмирала флотов российских.)

Все же комиссия приступила к обсуждению проекта, для чего были выписаны из Архангельска четверо промышленников, бывавших на Груманте и Новой Земле, а из флота были затребованы все матросы, ходившие в те страны, то-есть те же поморы. При отобрании сведений от них присутствовал и Ломоносов, принимавший живейшее участие в обсуждении, Ломоносов настойчиво расспрашивал промышленников обо всем, что они видели в северных странах, и, повидимому, встречался с ними не только во время заседаний комиссии, но и у себя дома.

Особенно много сведений он получил от Амоса Корнилова, который, как указывает Ломоносов, был на Груманте "для промыслов пятнадцать раз" и неоднократно там зимовал. "По оного же Корнилова скаскам, - отмечает Ломоносов, - западное море от речного острова по большей части безлюдно бывает, восточное льдами наполнено". Ломоносов расспрашивал Корнилова об условиях плавания на Грумант, об окружающей природе и различных физических явлениях в Арктике, в особенности о северных сияниях. Ломоносов собирал у него сведения и о движении льдов, и о морских проливах, и о поведении птиц. "С северной стороны Шпицбергена, - записывал Ломоносов, - перелетают гуси через высокие льдом покрытые горы: из сего явствует, что далее к полюсу довольно есть пресной воды для плавания и травы для корму" и т. д. Известия, полученные от Корнилова, укрепили Ломоносова в мысли, что в более высоких широтах льды легче проходимы.

После долгих обсуждений комиссия признала "обретение" Северо-Восточного морского пути желательным, а вслед за тем 14 мая 1764 года последовал указ Екатерины II о снаряжении экспедиции. На проведение ее было отпущено 20 тысяч рублей. Цели экспедиции держались в строгом секрете. "Все сие предприятие содержать тайно и до времени не объявлять и нашему сенату", - было сказано в указе1. Поэтому она называлась официально "Экспедиция о возобновлении китовых и других звериных и рыбных промыслов".

1 (Однако, несмотря на то, что снаряжение экспедиции совершалось в строгой тайне даже от Сената, о ней весьма скоро прознали за границей. Уже 4 сентября 1764 года сведения о ней проникли во французскую печать. "Выставка "Ломоносов и Елизаветинское время", т. VII, 1915, стр. 199, № 1 (приведен текст сообщения). )

Все это время Ломоносов принимает деятельное участие в подготовке экспедиции. Начальником экспедиции был назначен капитан первого ранга Василий Яковлевич Чичагов, а его помощниками Н. Панов и В. Бабаев. Началась подготовка к экспедиции. В Архангельске были заложены три новых небольших корабля, носивших названия "Чичагов" (90 футов длины), "Панов" (82 фута) и "Бабаев" (82 фута).

Для большей прочности корабли были сверх обыкновенной обшивки обшиты сосновыми досками. Вооружены они были и пушками - 16 на большом судне и по 10 на двух меньших. Кроме того, было взято для сигналов по одной мортирке. Команды на всех трех судах было 178 человек. В экспедиции принимали участие 26 промышленников-поморов.

Сделано это было, несомненно, по указанию Ломоносова, который в своем проекте писал: "Сверьх надлежащего числа матросов и солдат взять на каждое судно около десяти человек, лутчих торосовщиков из города Архангельского, с Мезени и из других мест поморских, которые для ловли тюленей на торос ходят, употребляя помянутые торосовые карбаски или лодки; по воде греблею, а по льду тягою, а особливо, которые бывали в зимовьях и в заносах и привыкли терпеть стужу и нужду. Притом и таких иметь, которые мастера ходить на лыжах, бывали на Новой Земле и лавливали зимою белых медведей". Кроме того, он указывал, что, помимо ботов и шлюпок, "на каждом судне должно быть по два или по три торосовых карбасков, какие на Белом море при ловле тюленей промышленники употребляют и на них далече от берегов по льду и по воде ходят; затем, что для легкости волочить их весьма удобно", советовал взять с собою "сети, уды, ярусы, рогатины для ловления рыб и зверей, которые сами в пищу, а жир в нужном случае вместо свеч и дров служить могут".

Ломоносов стремится вооружить экспедицию всеми доступными в то время техническими средствами. В частности, для борьбы со льдами, которые будут затирать судно, он советует применять те же способы, что и в горном деле при взрывных работах. "Для скорейшего и сильнейшего разбивания льда уповаю я, что весьма служить будет порох, таким образом как рассекаются в рудокопных ямах каменные горы. Того ради должно на всяком судне иметь буравы подобные горным, чем бы лед просверливать". В просверленные во льду дыры он советовал вставлять патроны с фитилями. Конечно, при наших современных знаниях о том, что представляют собой льды глубокой Арктики, предложение Ломоносов-а взрывать порохом льды, наступающие на корабль, может показаться нереальным. Но в нем сквозит ломоносовская мысль о том, чтобы попытаться с помощью техники пробить себе дорогу во льдах. Через много лет взрывчатым веществам придавал значение и Д. И. Менделеев, который писал: "Если силою техники прорываются первозданные породы в массиве гор, то лед не может удержать людей, когда они применят надлежащее средство для борьбы с ним" (1901). Несомненно, та же идея руководила в свое время и Ломоносовым.

9 июня 1764 года Адмиралтейств-коллегия направила в канцелярию Академии наук предписание о приготовлении необходимого числа подзорных труб, магнитных стрелок, термометров и барометров, которые было велено изготовить по указанию Ломоносова. Профессору С. Румовскому было поручено "сочинить" таблицы расстояний Луны и Солнца "на всякий Санкт-Петербургский полдень" Ломоносов организует в академической обсерватории астрономическую подготовку штурманов - участников экспедиции. Занятия с ними вели Н. Попов II А. Красильников. Следует отметить, что этот почин Ломоносова превратился в традицию. Занятия по астрономии с морскими офицерами велись в Академии наук не только во второй половине XVIII века, когда ими руководил П. Б. Иноходцев, но продолжались до самого основания Пулковской обсерватории в 1839 году.

Ломоносов входил в каждую мелочь снаряжения экспедиции. Для команды были нашиты добротные овчинные шубы, треухи на голову, бахилы и рукавицы с варегами. По указанию Ломоносова, "сверх обыкновенной регламентной дачи" были заготовлены и взяты всевозможные противоцынготные средства.

Ломоносов принимает близко к сердцу и личные интересы людей. Он настаивает на том, чтобы при благополучном окончании плавания главному командиру было дано флагманство, всем обер- и унтер-офицерам "произвождение через два ранга", "матросам и другим всем нижним чинам тройное жалованье, как и в сем пути, так и по желаемом совершении оного до смерти". "Кто в сем путешествии, оговаривает Ломоносов, - от тяжких трудов, от несчастия или от болезни в морском пути бывающей умрет, того жене и детям давать умершего прежнее рядовое жалованье, ей до замужества или до смерти, а им до возраста". Кроме того, Ломоносов предусматривает награды тем, кто покажет "чрезвычайную услугу", а также советует обещать "особливое награждение" тому, "кто первый увидит Чукотский нос или берег близь проходу в Камчатское море".

К концу лета 1764 года корабли для экспедиции были готовы и отправлены на Колу, где простояли зиму. Летом того же года капитан-лейтенанту М. Немтинову было поручено построить базу для экспедиции на Шпицбергене, куда были доставлены на шести судах десять предварительно разобранных изб, баня и амбар. Завезены различные припасы и остальная партия зимовщиков, во главе с лейтенантом Рындиным, которые должны были дождаться прибытия экспедиции.

В марте 1765 года, за месяц до своей кончины, Ломоносов пишет подробную инструкцию для начальника будущей экспедиции. Он предлагает большую программу научных исследований полярных стран; вести систематические метеорологические и астрономические наблюдения, с помощью инструментов измерять глубину моря, брать пробы воды для анализа в Петербурге, изучать склонение компаса, "ваписывать какие где примечены будут птицы, звери, рыбы, раковины и что можно будет собрать в дороге и не будет помешательно, то привести с собой", собирать образцы горных пород, камни и минералы, вести этнографические наблюдения "там, где окажутся люди", "описывать, где найдутся, жителей, вид, нравы, поступки, платья, жилище и пищу".

Ломоносов советует начальнику экспедиции проявить выдержку и терпение, и если между Гренландией и северным концом Шпицбергена окажутся тяжелые льды, то "не оставлять надежды и без наивозможного покушения в продолжении пути не возвращаться". Но в то же время и не итти безрассудно напролом. Если мореплаватели приметят, что "кряж Северной Америки близко к полюсу простирается, и при том опасные льды покажутся, то далее 85 градусов не отваживаться, а особливо, когда уже август начнется, и для того поворотить назад и иттитъ по прежнему с мыса на мыс, записывая все, что надобно к будущему мореплаванию, которое следующей весной предпринять должно, чем ранее тем лутче".

Ломоносов предвидел необходимость исследовательских попыток проникнуть в глубь Арктики и систематическое накопление для этого необходимого научного материала.

Ломоносов предвидит тяжелые лишения и трудности экспедиции. В случае вынужденной зимовки, если судно повредится, он советует построить в удобном месте на берегу избу из лесу или плавника, сложить печь из глины, а если ее нет, из дикого валуна каменку или очаг, стараться во время зимовки "всячески быть в движении тела, промышлять птиц и зверей, обороняясь от цинги употреблением сосновых шишек, шагры, и питьем теплой звериной и птичьей крови, ограждаясь великодушием, терпением, взаимным друг друга утешением и ободрением, помогая единодушием и трудами как брат брату, и всегда представляя, что для пользы отечества все понести должно".

Он не исключает возможности человеческих жертв, гибели экспедиции. Но это не должно остановить русских людей. "Желание о людях много чувствительно, нежели об иждивении, - писал он в своем "Проекте", - однако поставим в сравнение пользу и славу отечества: для приобретенного малого лоскута земли или для одного только честолюбия посылают на смерть многие тысячи народа, целые армии, то здесь ли можно жалеть около ста человек, где приобрести можно целые земли в других частях света, для расширения мореплавания, купечества, могущества, для государственной славы..."

Интересы науки, высокая цель завоевания природы для Ломоносова дороже всего. Он заботится о том, чтобы результаты научной экспедиции не пропали бесследно даже в случае гибели ее участников. "Ежели, - писал он, - которому судну приключится крайнее несчастье от штурма или от какой другой причины... тогда, видя неизбежную погибель, бросать в море журналы, закупоренные в бочках, дабы, хотя может быть некогда по случаю оные сыскать кому приключилось. Бочки на то иметь готовые, с железными обручами, законопаченные и засмоленные".

В конце инструкции Ломоносов обращается к участникам экспедиции с замечательными словами, в которых говорит о радости научного труда и безграничности человеческого познания, о необходимости смело итти вперед, невзирая на ошибки и неудачи; наказывает им "помнить, что всеми прежде бывшими безуспешными и благопоспешествованными трудами мужеству и бодрости человеческого духа, и проницательству смысла последний предел еще не поставлен, и что много может еще преодолеть и открыть осторожная их смелость и благородная непоколебимость сердца".

* * *

Экспедиция под начальством В. Я. Чичагова вышла в море из Колы 9(20) мая 1765 года, когда Ломоносова уже не было в живых. Сперва корабли шли вдоль мурманского берега на запад, потом повернули к Медвежьему острову, где встретились с пловучими льдами. По мере приближения к Шпицбергену льды становились все гуще и непроходимей. Кораблям даже не удалось проникнуть в бухту, где находилась зимовка, и пришлось стать верстах в семи от него. Зимовщики во главе с лейтенантом Рындиным оказались все живы и помогли команде забрать дополнительный запас продовольствия, который пришлось доставлять на корабли по льду. Задержавшись здесь на семь дней, Чичагов 3 июля повел корабли на северо-запад, к берегам Гренландии.

С каждым днем продвижение вперед на небольших парусных судах становилось все тяжелее. "Туманы, изморозь, гололедица попеременно одолевали пловцов, - сообщает со слов В. Я. Чичагова его сын, - действия влажности, отвердевшей на парусах от мороза, бывали иногда таковы, что матросы, забирая рифы или подбирая паруса, обламывали себе ногти и кровь текла у них из пальцев"1. Все же, меняя курс и пробираясь между льдами, Чичагов сумел 23 июля (3 августа по новому стилю) достичь 80°26' северной широты, после чего непроходимые льды заставили его повернуть обратно. 20(31) августа суда прибыли в Архангельск.

1 (Записки адмирала Павла Васильевича Чичагова, "Русская старина", 1886, октябрь, стр. 37. )

Адмиралтейств-коллегия и Морская комиссия остались чрезвычайно недовольны безрезультатным возвращением экспедиции. Чичагова и его спутников обвиняли в том, что они не проявили "ни довольного терпения, ни нужной в таких чрезвычайных предприятиях бодрости духа", что было совершенно несправедливо.

Сановники из Морской комиссии, весьма туманно представлявшие себе Арктику и ее условия, заботились больше о своем престиже и внешнем эффекте от экспедиции. Чего от нее ждали, вполне откровенно высказывает в письме Чичагову граф Чернышев: "буде и действительно вам невозможно путь свой проложить до желаемого места, то хотя, по последней мере, приобретет Россия сколько нибудь чести и славы открытием по сие число неизвестных каких берегов или островов".

В. Я. Чичагов был вызван в Петербург. Так как Ломоносова не было в живых, то в качестве эксперта был приглашен академик Эпинус, физик, представлявший северные моря лишь по литературным данным и имевшимся в его распоряжении картам. Эпинус отметил, что из трех теоретических возможных "проходов" в Тихий океан два (между Сибирью и Новой Землей и между Новой Землей и Шпицбергеном) "неоднократно покушались проехать, но без успеху". "А третий из оных, между Шпицбергеном и Гренландом, никогда старательно осматривай не был, кроме как прошедшего лета". Эпинус крайне пессимистически оценивает возможность найти этот проход. Все же он считал, что приходить в отчаяние не следует, "ибо заподлинно известно, что в северной широте Шпицбергена, море на довольное расстояние, либо никогда не замерзает, либо каждый год открывается".

По рассмотрении представленных Чичаговым рапортов, журналов и карт, а также записки Эпинуса Адмиралтейств-коллегия постановила экспедицию возобновить по тому же маршруту, "дабы в толь славном и полезном предприятии ничего не оставить, и чрез то испытать оного возможность или по крайней мере о совершенной невозможности быть уверенным". Однако никто не позаботился о том, чтобы придать экспедиции исследовательский характер, и Чичагову было лишь указано, что "слава и польза" сего предприятия ему известны.

19(30) мая 1766 года Чичагов вышел из Колы во второе плавание. Подойти к зимовке на Шпицбергене и на этот раз ему не удалось. Чтобы дать о себе знать, Чичагов приказал палить из всех пушек, но на выстрел никто не явился.

На другой день удалось выяснить, что восемь зимовщиков умерли, а Рындин и четверо матросов (находившихся в момент прибытия корабля на охоте) спаслись только благодаря помощи, оказанной им русскими промышленниками-груманланами.

Дальнейшие попытки Чичагова пробиться на север были безуспешны. Корабли все время подвергались страшной опасности погибнуть от сжатия льдов. Встреченные Чичаговым шкиперы голландских китоловных судов уверяли его, что на их глазах льды здесь ежегодно умножаются, и если в прежнее время многие хаживали на восточную сторону Шпицбергена, то ныне об этом ни от кого не слыхать.

Чичагов принимал всяческие меры предосторожности, чтобы не быть раздавленным льдами. В своей оправдательной записке, представленной после экспедиции, он, между прочим, рассказывает не без гордости о найденном им способе узнавать во время туманов о приближении льдов: "только надобно выпалить из пушки: буде корабль находится на обширной воде, то от оного выстрела воздух потрясется и ударится о находившуюся вблизи твердость, а то и слышно будет на корабле и уверит в которой стороне и на какой обширности есть лед или берег".

Составленная Ломоносовым карта приполярных стран, приложенная к 'Краткому описанию разных путешествий по северным морям'.
Составленная Ломоносовым карта приполярных стран, приложенная к 'Краткому описанию разных путешествий по северным морям'.

Бюст Ломоносова работы Ф. Шубина
Бюст Ломоносова работы Ф. Шубина

Но и это движение с помощью эха было, разумеется, ненадежно. Крепкий ветер рвал снасти "с превеликим визгом", трепетали паруса, скрипел парус .и мачты, шумели и кипели волны, ударявшиеся в корабль и готовые бросить его на пловучую ледяную гору, незаметно приблизившуюся в тумане. В таких случаях командиру оставалось только "иметь неустрашимость, веселой и отважной вид, дабы подчиненные не пришли в отчаяние". И посылать матросов на шлюпках... оттаскивать льдины баграми.

Достигнув на этот раз 80°30' северной широты и убедившись в невозможности пройти дальше на север, Чичагов 10(21) сентября возвратился в Архангельск.

Экспедиция Чичагова оказалась бесплодной и не дала научных результатов. На борт ее не был принят ни один естествоиспытатель. В течение обоих плаваний не производилось никаких гидрологических и метеорологических наблюдений, никаких специальных измерений, на чем так настаивал Ломоносов. Задуманный им план арктической экспедиции был сорван и обеспложен правительством Екатерины II и сановниками из Адмиралтейств-коллегии.

Нет никакого сомнения, что если бы был жив Ломоносов, он постарался бы добиться от экспедиции научных результатов; вероятно, настаивал бы на продолжении опытов, снова продумав и взвесив все полученные данные; скорее всего предложил бы сделать попытку в другом направлении, не дал бы заглохнуть всему делу. Однако и Ломоносову со всей его неукротимой волей и энергией было не под силу преодолеть все преграды, которые ставило перед ним феодально-крепостническое государство.

Но зароненные им семена не пропали бесследно. С середины XIX века все чаще и настойчивее стали раздаваться голоса о неотложной необходимости для России разрешить проблему Северного морского пути. Горячими поборниками этой идеи выступили выдающиеся русские географы А. И. Воейков и П. А. Кропоткин, энтузиаст севера сибирский купец М. К. Сидоров, пожертвовавший на полярные экспедиции все свое состояние, наконец адмирал С. О. Макаров и великий русский ученый Д. И. Менделеев. Во всех проектах, статьях, докладных записках, в которых они ратовали за изучение и освоение северных берегов России и установление Северного морского пути, оживали и воскресали великие идеи Ломоносова, повторялись его доводы и соображения, оправдывались и подкреплялись новыми данными его замечательные предвидения.

Выступая в 1871 году в Географическом обществе с предложением снарядить большую морскую географическую экспедицию от Новой Земли к Берингову проливу вдоль берегов Сибири, П. А. Кропоткин указывал, что это предприятие должно возбудить у северян "дух морской и охотничьей предприимчивости", привлечь внимание к нашему северу, к нуждам торгового мореплавания, искоренить "ложные представления о жизни на севере и о ничтожности его промышленных сил".

Мысли Ломоносова развивал и Д. И. Менделеев в докладной записке "Об исследовании Северного полярного океана", представленной им в ноябре 1901 года: "желать истинной, то есть с помощью кораблей победы над полярными льдами Россия должна еще в большей мере, чем какое либо другое государство, потому что ни одно не владеет столь большим протяжением берегов в Ледовитом океане, и здесь в него вливаются громадные реки, омывающие наибольшую часть империи, мало могущую развиваться не столько по условиям климата, сколько по причине отсутствия торговых выходов через Ледовитый океан".

Менделеев был непоколебимо убежден в полной возможности установления постоянного Северного морского пути. "Между множеством дел, - писал он, - России не следует забывать мирную победу над льдами, и, по моему мнению, можно с уверенностью достигнуть северного полюса и проникнуть дней в десять от Мурманских берегов в Берингов пролив. Я до того убежден в успехе попытки, что готов был бы приняться за дело, хотя мне уже стукнуло 70 лет, и желал бы еще дожить до выполнения этой задачи, представляющей интерес, захватывающий сразу и науку, и технику, и промышленность, и торговлю".

Но в условиях прогнившего царского самодержавия, пренебрегавшего интересами русской науки и не прислушивавшегося к голосу русских ученых, эта идея оказалась неосуществимой.

Только после Великой Октябрьской социалистической революции снова во всей широте был поднят вопрос об окончательном решении этой проблемы, поставленной Ломоносовым. Еще во время гражданской войны, 2 июля 1918 года, В. И. Лениным был подписан декрет об организации большой, подлинно научной экспедиции для изучения Северного морского пути. Вскоре начались большие государственные работы по освоению Арктики. И, наконец, в 1932 году советские полярники на ледоколе "Сибиряков", под командою ледового капитана В. И. Воронина, прошли Северным морским путем из Архангельска в Тихий океан в продолжение одной навигации.

Мечта Ломоносова была осуществлена.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Rambler s Top100 Рейтинг@Mail.ru
© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2001-2015
При копировании материалов активная ссылка обязательна:
http://nplit.ru 'NPLit.ru: Библиотека юного исследователя'