Глава X. Первые уроки

Кабинет первого секретаря обкома партии Широкова Василия Романовича. За столом сидит хозяин кабинета. Входит секретарь обкома по идеологии Стрешнев Иван Петрович.

Стрешнев. Вызывал, Василий Романович?

Широков. Пригласил.

Стрешнев. Что же не сам позвонил? Неужто теперь через секретаря общаться будем? Хотя и передвинули меня со второго, но секретарем-то оставили. Все равно в одной упряжке нам с тобой бегать, Василий Романович.

Широков. Ты знаешь, Иван Петрович, чего там крутить- не я тебя оставил. Москва указала. Но работать вместе. Это ты верно говоришь.

Стрешнев. То-то и оно, что вместе.

Широков. Я тебя не по этому вопросу пригласил. Разобраться хочу.

Стрешнев. В ком разобраться - во мне, что ли?

Широков. Да не в тебе. Не в тебе! В ситуации. Кто-то, понимаешь, все пишет и пишет в Москву. Двенадцать анонимок. Двенадцать!

Стрешнев. Что же их тебе-то пересылают? Странно. Вроде время анонимок кончилось. Гласность. Каждый говорить может открыто, что в голову придет. Это раньше по каждой анонимке комиссию создавали. Не помню случая, чтобы не было полдюжины комиссий в какой-то момент. То завод проверяют, то институт, то торг. И все норовили вопрос на бюро обкома вытащить.

Широков. Так кто же это сейчас-то анонимками стреляет? А, Иван Петрович, кому это неможется?

Стрешнев. Ты что это на меня глядишь? Неужто меня подозреваешь, Василий Романович?!

Широков. Не ты - из окружения твоего люди могут горючее подкидывать.

Стрешнев. Да что ты, Василий, что ты? Совсем тебя дела наши замордовали! Как можешь думать? Окружение... Да они сейчас меня за версту обходят, только бы к тебе прилепиться. Видят, куда ветер дует. Окружение... С такими ни окружать, ни из окружения выходить... Конечно, пишут обиженные. Кого-то сместил или понизил. А многие загодя пишут.

Широков (улыбаясь едко). А ты что же, Ваня, не стал писать, когда я о тебе перед центром вопрос поставил?

Стрешнев (в тон). А чего мне писать, Вася? Ну, понизили меня - из вторых секретарей на идеологию поставили. Чего тут плохого? Это дело мне близкое. Если хочешь знать, мне другое обидным показалось. Куратор наш в Москве во время встречи сказал: "Даем, мол, тебе, Иван Петрович, шанс поработать во время перестройки. А уж не выйдет - не обессудь, придется с партийной работой расстаться навсегда". Вот я и сижу здесь на эксперименте, как кролик перед удавом.

Широков. Это я, что ли, удав?

Стрешнев. Выходит, что ты, Василий Романович. А кто же другой о результатах испытательного срока докладывать будет?

Широков. Вот ты как понял? Затаился? Или тоже дневничок завел и - день за днем все мои промахи фиксируешь?

Стрешнев. Или в самом деле на меня грешишь, Василий?

Широков. Честно говоря, на тебя - нет. Если бы ты анонимку сотворил, для меня бы это вроде как небо упало, птицы перестали летать и рыбы перестали плавать. Нет, на тебя не грешу, Иван.

Стрешнев. И на том спасибо, Василий Романович.

Широков. Москву я тоже не понимаю. Говорят - осуществляй крутую перестройку. Значит, неизбежно жалобы пойдут. Как преодолевать сопротивление и не задеть никого? Значит, там и относиться должны соответственно, по-новому.

Стрешнев. Ты бы им сказал, как Пушкин, когда его травили анонимками: если кто-нибудь плюнет на мое платье, так это дело камердинера вычистить платье, а не мое.

Широков. Я тоже однажды сослался, правда на Бомарше, а не на Пушкина. Пошутил даже, сейчас неловко вспоминать. Мол, недавно его биографию читал, его тоже все время анонимками донимали. Так вот, министр тогдашний ему письмо прислал: господин Бомарше, мы достаточно цивилизованные люди, чтобы не обращать внимания на анонимные письма. Это в XVIII веке было.

Стрешнев. Остроумно. Но почему неловко вспоминать? Или случилось что?

Широков. Случилось. Такое случилось, что не знаю, как и начать разговор.

Стрешнев. Начни с любого конца. Чего со мной-то дипломатию разводить? Я и так чувствую, ты из колеи выбит?

Широков (встает, взволнованно ходит). "Выбит" - это ты верно заметил: не тем даже, что пишут на меня. Что в организациях критикуют, не понимают-вот что страшно. Неужели не видят, что я только о деле, о людях думаю? Что я ломаю ту стену, которая им до сих пор жить не дает?

Стрешнев. Ты всерьез моим мнением интересуешься? Или так, мыслями вслух делишься?

Широков. Не интересовался - не позвал бы. Что ни говори - двадцать лет друг друга знаем.

Стрешнев. Значит, не иссяк родничок чувств человеческих, а, Вася? Да не о том речь. Вопрос ты поднимаешь важный. Может быть, главный вопрос. Ты думаешь, для меня все так просто прошло? Или не вижу, что в стране происходит? Или меня совесть партийная не мучает? Какие вопросы партия поднимает! Как откровенно, как остро! Когда это было? Нет, Вася! Я тоже ночей не сплю. Все думаю -в чем прав, в чем не прав. Как дальше работать, как жить. Тут дело не в шансе, мне отпущенном. Чувствую - либо сломаюсь, либо выйду на другую стезю.

Широков (останавливается). Почему так приняли меня? Или это сопротивление не мне, а всему новому курсу? Говори откровенно!

Стрешнев. Да не курсу, конечно. Недовольны многие. В какую организацию ни приедешь -критика, критика, раздражение.

Широков. Недовольны прошлым?

Стрешнев. Прошлым, но не только - настоящим тоже.

Широков. Чем же?

Стрешнев. Ну вот, говорят, новый у нас скоро год сидит. А чего добился? Какие перемены?

Широков. Какие? Треть кадров сменили. С коррупцией, бюрократизмом ведем борьбу беспощадно. Общественность подняли. Что же, люди это не видят? Не ценят?

Стрешнев. Видят и ценят. Но ведь и с кадрами не все благополучно. Ко мне сейчас писатели приходят, жалуются. Обком поддержал избрание нового председателя Союза области.

Широков. Ну, так они же сами революцию устроили. Мы только навстречу пошли.

Стрешнев. Верно. Но собак на нас все равно вешают.

Широков. А что там еще?

Стрешнев. Шило на мыло, говорят, поменяли. Только и делает, что свои книги во все издательства страны пропихивает да за рубеж мотается. И в организации стал своих людей рассаживать. Что же получилось? Тех же щей, да пожиже влей! Анекдот рассказывают: встретились двое, один говорит: "Слышал? Иванова сняли". Другой радостно: "О-о! А кого назначили?" - "Да этого - Петрова". Тот разочарованно: "А-а!!" Сетуют, что новые бюрократы ничем не лучше старых. А то и хуже: прежние наелись, а эти голодные, долго еще ждать, пока насытятся.

Широков. Неужели во многих организациях такие ошибки допущены?

Стрешнев. Случаев немало - прямо надо признать. Появились ловкие имитаторы перестройки. Я-то с тобой, помнишь, вон как откровенно говорил о своих сомнениях. А другие - дудки, не такие простаки.

Широков. Ну уж ты простак, Ваня!

Стрешнев. Не простак, а с тобой маху дал. А другие- те сразу стали "аллилуйя" кричать. Их и заметили, и выдвинули. А они сразу и прихватились. Да так торопливо, будто калифы на час. Знают, что скоро заметят и заменят. А пока создается общественное мнение вокруг обкома. Тебя лично мало кто знает, человек ты новый, пришлый. И судят о тебе по тем людям, которых ты поддерживаешь. Каждое лыко в строку.

Широков. Сейчас ты в самую больную точку попал. Как из ружья метил. Чепе у нас, Иван Петрович. Вернее, у меня чепе. Из Москвы материал прислали...

Стрешнев. Еще одна анонимка?

Широков. Нет. Официальный материал. Проверенный. Помнишь Косичкина - он заместителем директора автозавода работал - за взятку посадили?

Стрешнев. Как не помнить? Мы же это дело на бюро обкома рассматривали по моей инициативе. Так что же он?

Широков. Он уже в лагере показал на Корчнова. Тот в этих манипуляциях участвовал, когда директором работал.

Стрешнев. Корчнов?!

Широков. Он... Что? Думаешь сейчас: вот они ягодки-то? А?.. Ведь это Широков его на должность председателя облисполкома выдвинул. Ты-то был против, ты за другого хлопотал... Вот пусть Широков и отдувается...

Стрешнев. Да брось ты, Вася, брось! В одной лодке сидим. Оба голосовали. Корчнов! Кто бы подумал! А может, неточно? Перепроверить надо. Тот из лагеря что угодно наклепает.

Широков. Проверяли. Замешан. В какой мере - надо узнать... И не один он. Целая мафия вокруг него развелась. В записке полтора десятка имен значится. На заводе он своих людей посадил. Один к одному - либо с прежних мест его работы, либо из института - вместе учились. Он и в исполком за собой этот кадровый шлейф потащил.

Стрешнев. Ну, в этом-то ничего необычного нет. Мы все каких людей предлагаем? Тех, кого лично знаем. А откуда мы можем знать? По совместной работе, учебе, землячеству. Иной раз и так - на глаза попал. Посетил организацию, послушал, понравился выступающий, и двигаешь его - по хозяйственной, комсомольской, а то и по партийной линии. Что говорить - обзор у нас узкий. Никуда от этого не денешься.

Широков. Но как же мы так с Корчновым просчитались? Поторопился я, а, Иван?

Стрешнев. Больно понравился он тебе. Как лозу рубил на бюро о делах города: снабжение - дерьмо, дороги- дерьмо, транспорт, отопление - дерьмо. Других слов не знает. Привык там у себя на заводе прямым текстом выражаться. Вот и внушил надежды... Деловой человек. В городских делах быстро все отладит.

Широков. Верно, произвел он на меня впечатление. Сильная личность. Образование. Опыт. Не только остро вопросы ставил - конструктивно. Что делать, как быть с городским хозяйством - он один по-настоящему разумно сказал. Ну и данные у него отличные. Десять лет крупнейшим предприятием руководил. В самых крепких организаторах значится. Член бюро обкома.

Стрешнев. На характер, правда, его всегда жаловались. Орун. Костолом. Так за глаза его прозвали. Но уважали. Уж кто другой, а Корчнов не подведет. Из-под земли выроет, а дело сделает. Общее мнение. Потому-то я я не возражал, хотя кошки скребли на сердце. Уж очень нетипичный руководитель Советской власти. Мы привыкли к вдумчивым, неторопливым.

Широков. Скажи - послушным, угодливым.

Стрешнев. И это тоже. Что хорошего, если исполком с обкомом не в ладу жить будут?

Широков. Вот мы и нашли нового человека. Нестандартный. Сильный. Инициативный. Кто мог думать, что еще и вороватый? Прокол. На такой пост проходимца выдвинули! Мой выбор, моя ответственность. Не прощу себе этого. Никогда не прощу.

Стрешнев. Да не грызи ты себя, Вася. Не грызи. Как тут разобраться? В душу не залезешь.

Широков. Выбираем из того же материала, что прежней эпохой отшлифован. Вот в чем трудность.

Стрешнев. Святых не было. Чистенькими остались только те, кто где-то в сторонке отсиделся.

Широков. На меня намекаешь?

Стрешнев. Что же, и ты не без греха. Пример Корчнова тоже о чем-то говорит.

Широков. Реванш берешь?.. Ну-ну. Давай круши Емеля - твоя неделя.

Стрешнев. Какой реванш? На что мне реванш? Куда я его дену - на шею повешу да в воду? Не то. Не то. Просто, может, я один тебя, Василий, по-человечески понимаю. Всю душу вон свою наизнанку выворачиваешь. Ночей не спишь. Заседания. Бюро обкома до поздней ночи, какой-то клуб дискуссионный. Где только не перебывал- в колхозах, в заводских коллективах, управлении культуры, газете! С кем только не встречался! Ну и что? Какой результат? Спроси любого читателя области, и он скажет - а почти ничего. Реального продвижения - ни с продовольствием, ни с жильем, ни с качеством производства товаров - как не было, так и нет. Вот и наступает момент разочарования. Да ты и сам об этом на последней встрече с активом слышал.

Широков. Наслушался. За всю жизнь подобного не слыхал. Сматывайся отсюда. Все равно выгоним. Болтун. Торопыга. Ноздрев. Правда, записками пока... Кто же это накручивает так людей, Иван Петрович!

Стрешнев. Я так полагаю - время их накручивает. Время. Гласность. Ожидания. Люди пришли в состояние беспокойства. А виноват кто? Ну, конечно, руководители. На нас отыгрываются. На тебе в первую очередь.

Широков. Да как же это можно за один год область из такой ямы вытащить? Что же я, волшебник какой или фокусник? Ясное дело - первые шаги только. Да и я тоже- не семи пядей во лбу. Не все получается, как думалось. Люди понимать это должны, вместе работать. А они раскачиваются и выжидают.

Стрешнев. Народ недоволен.

Широков (взрывается). Народ?! Какой народ?! Вот она позиция твоя, Иван! Народом прикрыться хочешь? Что же мы, по-твоему, реформы против народа затеваем?!

Стрешнев. Ты, Василий, не кричи на меня, не кричи. Или не приглашай к себе, сиди один, как медведь в берлоге. Спрашиваешь мое мнение - я тебе отвечаю. Недовольства много. Сам это чувствуешь. Оттого и заводишься, а не от анонимок вовсе. Больших перемен не видно.

Широков. Это как поглядеть.

Стрешнев. Вернее, откуда поглядеть, Василий Романович. Если сверху, то нового много. Что там говорить. Но если снизу, с позиций простого рабочего, крестьянина, домохозяйки, с позиций области нашей - немного этих перемен. Кооперативов обещанных - раз, два и обчелся. Да и те почему-то гребут за услуги в два-три раза больше, чем прежде частник нелегально брал. Все ждали, что кооперативы как лавина прокатятся триумфально по всей области, да и по всей стране. Обслуживание автомашин, парикмахерские, салоны красоты, мастерские разного рода - почему все это застопорилось? В городе, как на смех, одно кооперативное кафе организовали. Милиция охраняет. Мы с женой посетили. Ничего не скажешь, чистенько, музыка играет. Бармен стоит. А порция пять рублей стоит - обыкновенное лежалое мясо из магазина. Вот и спрашивают, как же так? Первый выступал, критиковал, обещал. А что сделал?

Широков. Что сделал?.. Я сам тут бьюсь, как рыба об лед, с этими кооперативами. Как получилось? Приняли партийное решение, но не учли, что какое-то время продолжают действовать прежние инструкции. Вот и получилось: штаны сменили, а о подштаниках забыли. Этим и пользуются финансисты. По старой схеме работают. Облагают кооперативы, людей, работающих индивидуально или на семейном подряде, огромным налогом. Мне тут подсчитали - почитай, исполу берут: половина дохода - кооператору, половина - государству. Это что же такое? На удушение работают? Ну а кооператор, он тоже не будь дурак - с потребителя три шкуры дерет. Сколько ни говорил - выгоднее брать малый налог с десяти тысяч кооперативов, чем большой с двух десятков,- не слушают. На инструкции ссылаются. Я информировал ЦК об этой проблеме. Да и не я один, со всех сторон местные руководители бьют в набат. Но пока ведомства в прежнем духе работают. Разрезают живот курице, чтобы яйцо оттуда вынуть.

Стрешнев. Это ты все хорошо мне объяснил. По науке. А людям все равно: кто там-центр или места, министерства или обком не сработали. Как говорят, им это без разницы. Видят - пока лучше не стало.

Широков (говорит по селектору). Где Корчиов? Я его с утра вызвал.

Голос по селектору. Поехали за ним, на стройке находится.

Широков (по селектору). Поторопите там. (К Стрешневу.) Да, страсти разгулялись. Нужно думать, как реагировать. Ты не был на моей последней встрече с партийно-хозяйственным активом. Какие только вопросы не задавали. Один такой парень молодой, между прочим инженер, встает и говорит: мы ничего не добьемся, пока не вернемся к методам 30-х годов. За срыв плана - партбилет на стол. За прогул - под суд. За брак - в тюрьму. Только так можно навести дисциплину и порядок.

Стрешнев. Ну а ты как?

Широков. Я ему разъяснил, что такие методы могли дать эффект только в чрезвычайной обстановке - предвоенной или военной. Ну пересажали бы рабочих или директоров, кто новую технологию вводить будет?

Стрешнев. И как они - поняли, поддержали?

Широков. Как же - поняли! Другой поднимается и говорит: я не согласен с товарищем, который всех нас в тюрьму упрятать хочет. По-моему, говорит, надо сделать так, чтобы в любой момент народ мог заменить любого руководителя. Собрались на собрание. Видят, что человек не тянет, и гоните его в шею. Ответственность и поднимется.

Стрешнев. Ну а ты что?

Широков. Что? Сказал, что выборность - это наш путь. Это верно. Но и руководитель должен иметь возможность показать себя, а не бегать в страхе, как заяц в огороде. Избрали человека - дайте ему полномочия. Пусть покажет, на что способен.

Вообще брожение в умах большое. Одни спрашивают, когда обратно Волгоград переименуют в Сталинград. Другие - когда о Сталине всю правду скажут.

Стрешнев. Что они все с этим вопросом лезут? Мало у нас насущных проблем? О будущем думать надо, а не на прошлое все оглядываться.

Широков. Тут есть вопрос. Так просто не отмахнешься. Не только о роли Сталина - о системе управления, о формах власти. Ну вот ты скажи мне, Иван Петрович, как ты сам к Сталину относишься?

Стрешнев. Я-то? Да как партия, так и я.

Широков. А поконкретнее, что это значит.

Стрешнев. А нет ли у тебя, Василий Романович, вопросов полегче? Вся историческая наука вот уже тридцать пять лет вокруг этого вопроса вертится. И ответить не может - был ли Сталин великим человеком или не был.

Широков. Так был или не был?

Стрешнев. Вот об этом самом сержант у солдата спрашивает.

Широков. А тот?

Стрешнев. А тот говорит - иди ты с этим вопросом... куда подальше.

Широков. Читаю я сейчас "Дети Арбата", "Письмо Раскольникова" и другие выступления. Все думаю: была ли тогда альтернатива? Или неизбежна плата эта за социализм?

Стрешнев. Я так думаю - альтернативы не было. И тогда партия выбрала правильный путь, и сейчас.

Широков. Видишь, как просто. Партия всегда... Что же мы сейчас не о "дальнейшем развитии", а о революции толкуем? Что же мы ломать собираемся, какую форму организации?

Стрешнев. Не знаю. Одно твердо знаю - культ Сталина и сейчас во многих людях. Да и тогда этот культ не только сверху насаждался. Народ, сам народ жаждал мудрого вождя, который говорил - "надо", и все шли, куда укажет, говорил - "вот враг народа", и все готовы были растерзать любого не раздумывая.

Широков. Это верно. И сейчас мы видим размежевание между сторонниками и противниками - не Сталина, нет - революционных реформ или организационных преобразований. Ты никогда не задавался вопросом, почему Сталин о себе в третьем лице думал? Он, рассказывают, даже произносил нередко: Сталину это не понравится, Сталин на это не пойдет. Или - попробуем убедить Сталина.

Стрешнев. Я не слыхал об этом.

Широков. Он рассматривал себя уже не как личность, а как институт власти. Как бы со стороны. И ведь не только он - секретари обкомов тоже себя вождями непререкаемыми в области полагали. Так вот, нужен ли нам сейчас институт власти в такой форме? Скажем, стал я первым секретарем обкома, вроде как генерал-губернатор в старое время.

Стрешнев. Ну, положим, губернатор такой власти не имел. Там - дворянское собрание. Земства.

Широков. Вот видишь! А меня здесь как последнюю инстанцию рассматривают. В рот глядят, улыбаются сладко-сладко при встрече. А выговаривают как-Василий Романович, Василий Романович...

Стрешнев. А что - приятная музыка...

Широков. Вот и поддаешься атмосфере подчинения и обожания. И сам себя все больше как институт власти, а не как человека рассматриваешь. Ты знаешь, что у меня в голове сразу мелькнуло, когда о Корчнове узнал? На чем я поймал себя? Подвели, ох как подвели! Никто не проинформировал. Специально скрыли...

Стрешнев. А сейчас как думаешь - иначе разве?

Широков. Пытаюсь самокритично оценить. Трудная это школа.

Стрешнев. Трудная, особенно для нас, которые привыкли за двадцать лет к таким методам руководства. И я сейчас все чаще думаю над тем, о чем раньше старался и не думать. Просто не пускал в свое сознание. Какие факты обнаружились! Мы, конечно, могли что-то подозревать. Но совсем другое - читать каждый день. Что треть урожая пропадает из-за отсутствия складов, элеваторов, коммуникаций. Что 85 процентов промышленных товаров намного ниже мирового уровня. Преступность, бытовое воровство, алкоголизм, наркомания, жалобы со стороны простых людей на несправедливость, непорядок. А тут еще травят рассказами о временах далеких - о 20-х, о 30-х годах, о репрессиях. Душу выворачивают, перетряхивается она как-то вся. А что остается? Опору теряю, веру в то, что шли правильным путем, и в то, что найдем сейчас выход.

Широков. Непросто все. Я тоже пришел - думал сразу гору сдвинуть. Не то чтобы все решить, таких, конечно, иллюзий не было. Но быстро привести в движение. А сейчас такое чувство, что только разворошил. А люди как были пассивными, отрешенными, так и остались. Вот это и мучает больше всего.

Стрешнев. А я думал, ты уверен в своей правоте, прешь по прямой стезе - то ли подсказанной, то ли найденной самим, как бык на корриде. Так и в обкоме многие думают, считают, что все знаешь наперед, все решения в голове имеешь.

Широков. Да что ты, неужели я такое впечатление оставляю? Никогда бы не подумал. Я, если хочешь, всю жизнь в сомнениях живу, в каком-то поиске той самой точки опоры, о которой ты говорил. В одно верю твердо - партия сейчас нащупала эту точку и поворачивает всех нас на единственно правильный путь. Наверное, это дает мне силы требовать от самого себя и предъявлять счет другим. А может быть, не столько это, сколько абсолютная уверенность в том, что старое не годится, по-старому жить нельзя, невозможно, старое раздражает. Тут у меня сомнений нет ни на одну секунду.

Стрешнев. Я вот что еще думаю. Пока мы сами ответов не нашли, не надо раскачивать людей. Зря раскачивать. Ты вспомни - на митинге "Памяти" как кричали: долой масонов и иудеев из аппарата. Когда это было, чтобы такие речи вслух произносились? Это мы, что ли, с тобой масоны?

Широков. Это издержки. Издержки гласности. (Говорит по селектору.) Где этот Корчнов чертов? В чем дело? Скрывается от нас, что ли?

Голос в селекторе. Недавно нашли, Василий Романович. Едет. Скоро будет.

Широков. Да, митинг поразил и меня. Ночь не спал. Успокоиться не мог. И понять до конца, где здесь правда. Какие страсти живут в массах! Вначале, когда доложили, что двести человек митингуют на площади, требуют первого секретаря обкома, у меня было сомнение - что делать?

Стрешнев. Ну, я так сразу сказал - гнать их надо, вызвать милицию, пожарников и навести порядок. Что это за митинги? Кто их организует? Так каждый выйдет на улицу и будет предъявлять нам ультиматум.

Широков. Я не послушал тебя, и напрасно. Митинг оставил поганый осадок. Сейчас думаю, может, не надо было вести этот разговор. Получилось, что мы как бы легализовали эту форму.

Стрешнев. Справились вроде тогда с ситуацией, дали ответы на вопросы. Люди разошлись, успокоились.

Широков. Успокоились? Как бы не так! Наоборот. Эта встреча окрылила их, прибавила жару. Показала, что они могут настоять на своем, вытащить нас на ковер, требовать ответа. А после что произошло? Развернули они свою агитацию. Стали собирать людей. Метить подозрительных, шельмовать. Все равно пришлось зачинщиков призвать к ответу.

Стрешнев. Что же, и это правильно, хотя общество это - "Память" - имеет глубокие корни. Глубокие. Памятники русской культуры на протяжении десятилетий находились в запустении. Склады кислой капусты в церквах создавали. Куда же это годится? А улицы, площади, города целые переименовывали. Ни один русский человек не может с этим смириться.

Широков. Тут надо разделить два вопроса. Один - памятники культуры. Это важная проблема. Настолько важная, что по инициативе руководства партии организован фонд специально для охраны культурного наследия прошлого. Разумеется, не только русского, но и белорусского, и украинского, и узбекского, всех наций страны. Но в "Памяти" - в "Памяти" растет что-то опасное и грозное. Гнилостным запашком - национализмом потянуло.

Стрешнев. Ну, здесь тоже перегибать не следует.

Широков. Право на демонстрации требуют. Кто? Кому они нужны в момент, когда руководство настоящую революцию по своей инициативе начинает? "Памяти"? Местным националистам? Отказникам? За ними потянутся "металлисты", рокеры, всякие там несмышленыши с фашистской свастикой на рукавах. Дай им всем волю, они, того и гляди, вступят врукопашную между собой, да и другим гражданам достанется. Нет, с этим шутить нельзя. Все они пьют из одного ковша. Нецивилизованность. Убогая политическая культура. Или ты со мной не согласен, Иван Петрович?

Стрешнев. Ну, как сказать... Как бы вместе с водой ребенка не выплеснуть.

Широков. Какого ребенка?

Стрешнев. Русское национальное самосознание. Кто больше всех жизней положил на фронте? Русские. А кто живет хуже всех? Русские, особенно в нечерноземных областях. Где же справедливость? Бывшие окраины вон как поднялись. На авторынке в Москве и других городах кого больше всех встречаем? Русских там немного. Все с Кавказа да из Средней Азии, из Прибалтики больше. Или не так?

Широков. Не так, Иван, не так! Не с того конца к вопросу подходишь. Я не меньше русский, чем ты. Но знаю, твердо усвоил раз и навсегда - ничего нет страшнее нашего национализма. Больше ста национальностей страна наша. Шуточное дело! Нигде в мире этого нет. И нигде нет нашего опыта решения национального вопроса. Как Ленин говорил: чтобы выпрямить палку, надо перегнуть ее в другую сторону.

Стрешнев. Так перегнули, что самих себя в три погибели сгибать стали.

Широков. Нет. Посмотри, что происходит в мире, какой всплеск национализма! Религиозные войны, как в средние века. Так что и нам ухо надо держать востро. В том числе в нашей области, где почти половина нерусских.

Стрешнев. Не знаю, Василий Романович, может, ты и прав, но душа у меня не лежит к языку силы в отношении "Памяти".

Широков. А ты разумом решай эту проблему. Разумом. Думаю, все это издержки - издержки первого этапа гласности. Гласность открыла шлюзы, человек получил возможность заявить о том, что наболело, что долго скрывалось от самого себя. Но постепенно все потоки сольются в единое русло. Хотя, конечно, ты прав, безучастно сидеть не будем и через областную печать, через партийные организации будем твердо отстаивать линию июньского Пленума. Потачка шовинизму смерти подобна.

(По селектору.) Пришел Корчнов?

Голос. Пока нет.

Стрешнев. Он всегда был такой. На вызов не сразу откликается. Как же - руководил крупнейшим заводом, десять тысяч рабочих. Депутат Верховного Совета РСФСР. Сколько тебе пришлось поработать, пока уговорил его предисполкома перейти.

Широков. Да, уговорил на свою голову.

Стрешнев. А митинг - вот он где плюрализм-то выплеснулся! Тут я прямо тебе скажу, не учитываем мы опыта других стран. В Польше тоже реформы с демократизации, с гласности начали. И докатились до "Солидарности", до политического кризиса. А в Венгрии нажимали больше на экономическую реформу, на реальные изменения в условиях труда и жизни людей. И добились большего.

Широков. Это нужно учитывать, конечно. Но у нас свой опыт. Нам нужно одновременно и экономические реформы, и демократизацию развивать. Уж очень много накопилось застойных явлений. На наших глазах начала формироваться в значительной степени новая политическая культура. А вместе с этим и политический человек. Со своим мнением, со своей позицией. И тут обнаружилось, что мы - разные, что у нас неодинаковые взгляды, хотя каждый, или почти каждый, стоит на почве социализма, Советской власти, партийного руководства страной.

(По селектору.) Ну что там Корчнов?

Стрешнев. Корчнов... Корчнов... Я с ним бок о бок десять лет сижу на заседаниях бюро, вопросы обсуждаем. Ну, правда, не нравился он мне чем-то. Но чтобы вор, взяточник рядом с нами ошивался - в голове не укладывается. Он,