Глава VI. Мораль Леонардо

Мораль Леонардо... Так назвал я эту главу книги. Когда-то я прочел о том, что Леонардо да Винчи скрыл от своих современников идею создания подводной лодки- одно из самых важных своих изобретений, опасаясь, что оно попадет в руки политиков и военных. Мы узнали об этом эпизоде из его записи в дневнике, сделанной тайнописью.

Этот факт поразил меня. Как вы знаете, Леонардо да Винчи был не только величайшим живописцем, но и крупным естествоиспытателем. В качестве военного инженера он укреплял крепости, совершенствовал артиллерию, вел фортификационные работы. Но подводная лодка, по-видимому, казалась ему особенно опасным изобретением, которое может сделать невозможным свободное мореплавание.

В этом факте интересно и другое. Леонардо да Винчи не просто скрыл свою идею, не выбросил ее, а записал для потомков. Он верил в то, что мы сможем ею правильно распорядиться, он верил в прогресс.

И вот мне давно хотелось сопоставить мораль и нравы ученых нашего времени, создающих ядерное оружие, с моралью Леонардо. Возвысилась эта мораль вместе с научным и техническим прогрессом или упала.-' А если упала, то почему? Что происходит в современном мире? В какой степени моральны или аморальны люди, разрабатывающие и совершенствующие новые виды вооружений?

Какой мир мы оставляем нашим детям и внукам, которым предстоит жить в XXI веке? Жить или преждевременно умереть? Умереть от термоядерного огня...

Как это началось

История создания термояда относится к началу XX века. Город Цюрих, в самом центре Швейцарии, предгорья Альп, один из красивейших уголков Земли.

По странной иронии судьбы в этом городке, в центре мирной, нейтральной страны, жил в начале века молодой человек, который работал в одном из самых мирных учреждений - в ведомстве мер и весов. Человек, известный теперь всему свету...

Вглядитесь еще раз в знакомые черты. Да, они олицетворяют могущество человеческого разума. Но только ли? Всмотритесь в этот распаханный, морщинистый лоб, в эти печальные глаза, в разметавшиеся, как на сильном ветру, седые волосы.

Нет, здесь запечатлена не только мудрость человеческой мысли - здесь проступает весь трагизм Кассандры, которая предчувствует разрушение Трои. Лицо Эйнштейна - это печаль атомного века.

Великий ученый был вовлечен в ядерный водоворот. У истоков атомной бомбы стоят открытия ученых различных стран Европы конца прошлого века и начала нынешнего.

Французы Пьер и Мария Кюри, англичане Резерфорд, Чедвик, датчанин Нильс Бор, итальянец Ферми, немецкие ученые Ган и Штрассман, австрийка Мейтнер - вот люди, которые своими открытиями положили начало атомной эре^*.

^* (Материалы по истории создания атомного вооружения взяты из книги А. И. Иойрыша, И. Д. Морохова, С. К. Иванова "А-бомба" (М., 1980).)

Но кто же первым сказал "а"? Кто первым замыслил превратить эти открытия в атомную бомбу? Документально установлено, что первыми о бомбе заявили немцы. 24 апреля 1939 года в военные ведомства Германии поступило первое предложение о создании супербомбы. С ним обратились профессор Гамбургского университета Хартек и доктор Грот. В своем письме они писали: "Та страна, которая первой сумеет практически овладеть достижениями ядерной физики, приобретет абсолютное превосходство над другими". Вот она, мораль Леонардо в эпоху фашизма!

В послевоенных воспоминаниях бывшего военного преступника Шпеера имеется рассказ о том, как однажды, где-то в середине сентября 1939 года, Гитлер, вернувшийся из окрестностей Варшавы, просматривал военную кинохронику в своей берлинской квартире. На просмотре кроме Шпеера присутствовал Геббельс.

По свидетельству Шпеера, Гитлер вскочил с кресла и стал топать ногами и кричать: "Так с ними и будет! Уничтожим их!" Всего через несколько дней было принято решение о развертывании работ по созданию атомного оружия, впоследствии получивших название Уранового проекта, руководство которым было возложено на брата министра рейха - физика К. Вайцзеккера. Фактически же научным руководителем проекта стал физик-теоретик лауреат Нобелевской премии Гейзенберг. Да, да, тот самый Гейзенберг, который учился в Кембридже у Резерфорда вместе с нашим Петром Капицей, слушал там лекции Эйнштейна.

Итак, Германия дала первый толчок... Затем в дело вступили США. В августе 1939 года американский физик Сциллард посетил Эйнштейна в Лонг-Айленде, где тот находился на отдыхе. И вот такой разговор произошел между ними.

Сциллард. Я приехал сюда по совету Энрико Ферми и других ученых. Они полагают, что только вы можете убедить президента Рузвельта в необходимости приступить к созданию ядерной бомбы. Вот проект письма, подготовленного нами (читает). "Последние работы физиков показывают, что уран может быть в ближайшем будущем превращен в новый важный источник энергии. Это новое явление может также привести к созданию бомб, возможно, хотя и менее достоверно,- мощных бомб нового типа. Одна бомба этого типа, доставленная на корабль, сможет полностью разрушить весь порт с прилегающими к нему строениями.

Поэтому США должны опередить немцев и приступить к экспериментальным работам для подготовки этого оружия. Хотел бы обратить ваше внимание на то, что Германия прекратила продажу урана из захваченных чехословацких рудников и что в Институте кайзера Вильгельма в Берлине повторяются американские работы по урану".

Эйнштейн. Имеем ли мы право убивать людей посредством энергии, которая скрыта природой за семью замками и недоступна людям?

Сциллард. Энергия урана будет использована исключительно в целях защиты от фашизма.

Эйнштейн. Но если фашизм будет повержен до того, как мы создадим бомбу?

Сциллард. Тогда она ни в коем случае не будет применена в военных целях.

Эйнштейн подписал письмо. В этом проявились все величие и все иллюзии ученых, стоявших у истоков самого чудовищного изобретения за всю историю человечества. И Сциллард, и Эйнштейн обманулись в своих надеждах. Бомба была сброшена на людей. И эта ошибка ученых определяет меру их ответственности перед всеми людьми на земном шаре, живущими под дамокловым мечом атомного уничтожения.

Письмо Эйнштейна попало к Рузвельту только в октябре 1939 года, когда в Европе уже бушевала мировая война. Это письмо было передано Рузвельту его неофициальным советником - крупным финансистом Саксом. И между ними состоялся примечательный обмен мнениями.

Рузвельт. Ну, какую еще блестящую идею вы мне принесли? И сколько надо вам времени, чтобы изложить ее?

Сакс. Сегодня я буду краток, господин президент. Я хочу напомнить вам один исторический факт. Молодой американский изобретатель явился к Наполеону и предложил ему построить флотилию паровых судов, которые могли бы пересечь Ла-Манш при любой погоде и обеспечить высадку десанта. Наполеону это показалось невероятным, и он высмеял изобретателя. История редко прощает такие промахи. Кто будет первым главой государства в мире, существующем в 1939 году, который поможет ученым-физикам, стремящимся дать своей родине оружие, превосходящее все, что было известно до настоящего времени?

Рузвельт. В конечном счете то, чего вы добиваетесь,- это всеми средствами помешать нацистам пустить нас на воздух, не так ли, Алек?

Сакс. Совершенно верно.

Рузвельт (вызывает звонком военного помощника генерала Уотсона). Это требует действий.

Президент Рузвельт понял военное значение научного открытия ученых. 1 ноября 1939 года состоялось заседание Консультативного комитета по урану, в который вошли военные и ученые. Вскоре был создан знаменитый Манхэттенский проект. Это было 13 августа 1942 года. Во главе проекта был поставлен бригадный генерал инженерных войск Гровс. Он пригласил известного американского физика Юлиуса Роберта Оппенгеймера возглавить работу по созданию атомной бомбы. В ноябре 1942 года началось строительство лабораторий, где должны были проводиться исследования. Для этой цели было выбрано одно из самых уединенных мест в унылой пустыне штата Нью-Мексико - в районе Лос-Аламос, расположенном на плато недалеко от Санта-Фе. Сюда прибыла группа ученых из различных американских университетов, в которой решающую роль играл Энрико Ферми.

Вот любопытный факт. В 1941 году - заметьте, еще в 41-м - американский писатель-фантаст Лайн опубликовал свою повесть "Злосчастное решение". Располагая минимальной информацией, он рассказал в своей повести о том, как в Америке из урана-235 сделана сверхбомба. Он предсказал, что американские политики, военные в конце войны не погнушаются сбросить эту бомбу на крупный город противника. Когда в 45-м все это подтвердилось, писатель-фантаст был привлечен к ответственности за разглашение государственной тайны...

Прошло пять лет напряженной работы участников Манхэттенского проекта. И вот... 16 июля 1945 года в 5 часов 30 минут на уединенной базе Аламогордо в штате Нью-Мексико состоялось испытание первой атомной бомбы.

Большая группа ученых и военных расположилась в 9 километрах от стальной башни высотой 30 метров, где должна была взорваться бомба.

Единственный журналист, допущенный к испытаниям - Лоуренс, писал впоследствии в газете "Нью-Йорк тайме": "Это был такой солнечный восход, которого еще не видел мир: огромное зеленое суперсолнце, за какую-то долю секунды поднявшееся на высоту более 3 километров и продолжавшее подниматься все выше, пока не коснулось облаков и с поразительной ясностью осветило вокруг себя землю и небо". Через несколько секунд раздался оглушительный взрыв, мощная волна пронеслась. Огненный шар солнца стал расти, все больше и больше увеличиваясь в диаметре. Вскоре его поперечник составил уже полтора километра и еще через несколько секунд уступил место столбу клубящегося дыма, который поднялся на высоту 12 километров, принял форму гигантского гриба. Потом вся земля задрожала, и вновь раздался грохот. Начался новый атомный век.

Журналист Лоуренс тут же, на полигоне, спросил Оппенгеймера, что он чувствует. Тот в ответ процитировал слова из священной книги индусов "Бхагавад Гита": "Я становлюсь смертью, потрясателем миров". Другой ученый - Кистяковский - за завтраком в тот же день сказал: "Я уверен, что, когда наступит конец света, в последнюю миллионную долю секунды последний человек увидит нечто подобное тому, что увидели мы".

Мораль Леонардо... Быть может, ученые должны были скрыть свое изобретение? Но нет! Надо всеми маячила тень немецкой супербомбы. Надо было любой ценой опередить фашистов. Шпеер - личный друг Гитлера, который стоял во главе военной промышленности "третьего рейха", заявил на Нюрнбергском процессе: "Нам потребовался бы еще год-два, чтобы расщепить атом".

Почему немецкие ученые не преуспели в осуществлении Уранового проекта? Этот вопрос окружен легендами. Он служит темой блефов и детективных историй. Сам Гейзенберг доказывал, будто в меру своих сил тормозил осуществление Уранового проекта. Можно ли поверить в это? Можно ли поверить, что Гейзенберг действительно стал троянским конем Уранового проекта и тормозил его изнутри?

Факты свидетельствуют о другом. Об одной из самых поразительных ошибок самовлюбленного фюрера. Он не поверил в возможность достаточно быстрого создания атомной бомбы. Опьяненный успехами первых лет войны, падением Польши, крушением Франции, подчинением его воле большей части стран Западной Европы, 22 июня 1941 года Гитлер обрушил всю мощь своей военной машины на Советский Союз. Он ждал блицкрига, быстрой победы. И вот потому-то Гитлер распорядился вкладывать средства только в военно-научные проекты, которые дадут практические результаты в самый короткий срок.

В 1941 году были сокращены ассигнования на осуществление Уранового проекта. А в начале 1942 года Гитлер подписал приказ, налагавший запрет на разработку проектов, которые нельзя реализовать за несколько месяцев. В марте 1943 года Управление армейского вооружения отказалось от Уранового проекта, и он был передан в ведение имперского исследовательского совета. Вот где главная причина того, что фашизм не получил в свое распоряжение атомной бомбы.

Уже после войны стали известны некоторые подробности, говорящие о том, что Гейзенберг, Ган и другие немецкие ученые попросту пошли ложным путем к созданию атомной бомбы...

В августе 1945 года группа немецких физиков покорно ожидала своей участи в Фарм-холле - небольшом городке в Англии. Здесь были Гейзенберг, Вайцзеккер и другие участники Уранового проекта. Незадолго до того каждого из членов этой группы выловила американская разведка, которая имела специальное задание захватить всех немецких ученых-атомщиков - участников Уранового проекта, так же как и создателей ракетного оружия. Американская разведка была столь усердна, что захватила ученых в английской, французской и советской зонах оккупации...

Здесь, в Фарм-холле, немецкие атомщики впервые услышали о взрыве атомной бомбы над Хиросимой. Между ними вспыхнула дискуссия, которая была записана на пленку подслушивающим аппаратом.

Гейзенберг. Разве в связи с этой атомной бомбой упоминалось слово "уран"?

Ган. Нет.

Гейзенберг. Тогда атомы тут ни при чем. Насколько я могу судить, какой-то дилетант в Америке утверждает, что у такой бомбы мощность 20 тысяч тонн взрывчатого вещества. Но ведь это нереально.

Ган. Как бы там ни было, вы, Гейзенберг,- посредственность и можете спокойно укладывать свои чемоданы.

Гейзенберг. Я полностью с вами согласен. Это, вероятно, бомба высокого давления, и я не могу поверить, что она имеет что-то общее с ураном. Скорее, им удалось найти какой-то химический способ гигантского увеличения силы взрыва. Для нас, занимавшихся этим пять лет, вся эта история выглядит довольно странно.

Вайцзеккер. Американцы оказались способными на координацию усилий в гигантских масштабах. В Германии это было бы невозможно. Там каждый стремился бы все сосредоточить у себя.

Гейзенберг. Серьезная финансовая поддержка стала для нас возможной только весной 1942 года. Но мы не имели морального права рекомендовать своему правительству потратить 120 тысяч марок только на строительство.

Вайцзеккер. Я думаю, что основная причина нашей неудачи в том, что большая часть физиков из принципиальных соображений не хотела этого. Если бы мы все желали победы Германии, то мы наверняка добились бы успеха.

Ган. Я в это не верю, но все равно рад, что нам это не удалось.

Гейзенберг. И все-таки, как они этого достигли? Я считаю позорным для нас, работающих над тем же, не понять, как им это удалось.

Вайцзеккер. У русских наверняка нет бомбы. Если бы американцы и англичане были бы порядочными империалистами, они уже завтра сбросили бы бомбу на Россию. Впрочем, они никогда не сделают этого. Они скорее сделают из нее политическое оружие. Конечно, это неплохо. Однако мир, достигнутый таким путем, сохранится лишь до того момента, пока русские сами не сделают бомбу. После этого война станет неизбежной.

Вот что заботило выдающихся ученых! Они боялись выглядеть посредственностью. Их тяготило ощущение проигрыша в состязании с американскими коллегами. И только! Разве их волновал вопрос о морали? Об ответственности перед человечеством? Нет! Только тщеславие. После разгрома Германии перед учеными и политиками встала именно нравственная проблема: можно ли применять атомное оружие против Японии, которая не имела ядерного проекта и находилась накануне поражения?

Надо с сожалением признать, что под давлением военных и политиков большинство ученых - участников создания атомной бомбы проголосовали за ее применение против Японии. И только некоторые подняли свой голос против. Среди них главную роль играл Сциллард, да, да, тот самый Сциллард, который в свое время уговорил Эйнштейна подписать письмо президенту Рузвельту о создании атомной бомбы. Он снова обратился к Эйнштейну - на этот раз, чтобы с его помощью предотвратить применение атомных бомб против японского населения.

В апреле 1945 года Сциллард посетил Эйнштейна в Принстоне.

Сциллард. Рассуждая формально, я не имею права говорить с вами о том, о чем я собираюсь говорить. Да, да, формально это так. Но по существу... Встает вопрос: что делать дальше? Германский фашизм сокрушен. Это произошло прежде, чем Гитлеру удалось добиться того, что сделано здесь, в Америке.

Эйнштейн. Помните, я говорил вам о возможности возникновения такой ситуации?

Сциллард. Да, помню. Должен признаться, что тогда, пять лет назад, я не мог представить трагизм этой ситуации. Если тогда все мы тревожились, опередит ли нас Гитлер, то сейчас встает вопрос вопросов: что делать нам с бомбой дальше?

Эйнштейн. Для вас это вопрос?

Сциллард. Для меня нет. Но ведь дело не во мне. 2 августа 1939 года я просил вас подписать письмо, содержавшее ходатайство действовать как можно быстрее. А сейчас, в апреле 1945 года, я хочу уговорить вас подписать другое письмо к президенту с просьбой воздержаться от поспешных действий.

Эйнштейн поставил свою подпись, не говоря ни слова. Но было уже поздно. Ученые сыграли роль донкихотов XX века. Позднее Эйнштейн напишет исторические слова: "Американское решение было фатальной ошибкой. Стало привычным полагать, что один раз примененное оружие может быть применено снова". Это были ученые, чья мораль сродни морали Леонардо.

А как отнеслись политики того времени к созданию этого нового, неслыханного оружия? Осознали ли они все трагические последствия термоядерной гонки для судеб всего человечества?

Об этом - разговор Отца с Сыном, разговор поколений.

"Большая тройка"

Сын. Ты говоришь, отец, что я не знал войны и потому живу бездумно, как трава на обочине. (Ты любишь этот наивный образ.) Что я не ценю, не считаю священных минут жизни, подаренных мне судьбой. Да, я не знал войны. Это беда моя или мое благо? Но каждый день моей жизни, сколько я себя помню, я слышу о войне. О той, которая закончилась почти за 25 лет до моего рождения. И о той, которая еще может быть. Когда - через 5-10-20 лет? И мне хотелось бы услышать от тебя- ведь ты международник и твое поколение соприкоснулось с войной,- почему я так часто слышу о войне. Это что - память о прошлом или "воспоминание" о будущем?

Отец. Ты слышишь о прошлой войне потому, что мы, люди старшего поколения, не можем забыть о ней. Ты слышишь о будущей войне потому, что мы хотим предотвратить ее. Сейчас, когда жизнь нашего поколения идет к своему неумолимому исходу, нам особенно ясно: не было у нас события более трагического, чем война, и не было у нас события более торжественного, чем Победа. В День Победы мне было немногим меньше, чем тебе сейчас. И я помню отчетливо, как все мы - юноши, девушки, дети, старики, солдаты, мужики и бабы, простые люди и люди знаменитые - плакали от счастья, от разрывающей душу тоски по тем, кто не дожил до этого дня. Все мы были как одно целое, как один организм - израненный, обессиленный, могучий, торжествующий. Такого чувства я не испытал больше никогда.

Сын.

Старик, я слышал много раз, 
Что ты меня от смерти спас...

Отец. Твоя ирония бьет мимо цели: не я спас тебя от смерти. Это меня спасли от смерти солдаты, когда они вытащили мать, отца и меня -несмышленыша из уже прихваченного огнем, горящего вокзала и перебросили через борт вагона, загруженного почти доверху металлическими чурками. То был последний эшелон, который вышел с обреченной станции. Ну тем самым солдаты, конечно, спасли и тебя. Вряд ли появилась бы какая-то другая структура, которая произвела бы тебя на свет...

Сын. Прости, я не хотел задеть тебя. И я больше Других счастлив, что тебе выпало жить...

Отец. Да, мне странным образом выпало жить потому что война закончилась в 45-м, а не в 46-м - раньше, чем повзрослело наше поколение. Нам выпало жить в промежуточную пору, когда не было пожара войны, хотя и постоянно мелькали ее зарницы. И если бы я верил, что это может кому-то помочь, я каждый день возносил бы молитвы за тех, кто возложил свою жизнь на алтарь Победы.

Сын. Да, я помню это у Гамзатова о журавлях. Нам кажется, мы понимаем ваши чувства.

Отец. Но мы не хотим, чтобы вы жили только этими чувствами. Мы хотим другого: чтобы вы свято берегли память о тех, кто не вернулся. И чтобы вы знали, как началась война, почему ее не удалось предотвратить, какой ценой далась Победа.

Политики говорят, что новая война начинается, когда вырастает поколение, позабывшее о старой войне. Ваше поколение не должно стать Иванами, Фрицами, Джонами, не помнящими уроков прошлого.

Сын. Я хотел спросить тебя, собственно, о другом. Я часто слышал и читал о "большой тройке" - о Рузвельте, Сталине, Черчилле, о том, как они собирались вместе в Тегеране, Ялте, а затем уже в ином составе в Потсдаме и решали судьбы войны и мира. Они решали, как жить следующим поколениям - и твоему и моему. Иногда я думаю, что это были какие-то гиганты...

Отец. Почему - гиганты?

Сын. Потому что в их руках находились судьбы мира и миллиардов людей.

Отец. Я не верю в гигантизм. Сказки о циклопах или Гулливерах так и остались сказками. Амплитуда возможностей человека в конечном счете не так уж велика. Медведев был когда-то самым сильным человеком на Земле - он поднимал в 3 раза больше того веса, который может поднять обыкновенный средний мужчина, если его хорошо тренировать...

Но история действительно вознесла "большую тройку" на неслыханную высоту. Огромные различия интересов, политических позиций, воспитания не помешали им принять по меньшей мере два существенных решения- о совместных действиях в войне и о послевоенном мире.

Сын. А ведь говорят, что нельзя впрячь в одну телегу коня и трепетную лань...

Отец. Вряд ли среди этой "тройки" кто-то играл роль трепетной лани... Рузвельт, который вывел Америку из тяжелейшего кризиса и развернул ее в сторону нового курса. Черчилль, многократно отстраненный от власти и призванный парламентом и народом в годину тяжких испытаний и ими же свергнутый в момент Победы. Ну, Сталин -о нем мы когда-нибудь поговорим особо... Сам факт общения, столкновения, контакта этих политических утесов высекал искры, высекал молнии.

Сын. А что же мир, который они оставили человечеству?

Отец. Что ж, мир оказался удивительно устойчивым. Ни у кого из профессиональных политиков не может быть сомнений, что мы живем в мире, у истоков которого находится Ялта. Загляни хотя бы в Заключительный акт в Хельсинки. Европа осталась в тех границах, которые были определены накануне и после Победы. Загляни в Устав ООН - он сохранился в том же виде, что и тогда. Когда я перечитываю ялтинские соглашения, я удивляюсь не тому, как много произошло перемен - конечно, эти перемены колоссальны,- а как много было завоевано Победой.

Сын. Но нам рассказывали, что многие на Западе сейчас осуждают Ялту. Говорят о том, что тогда были заложены семена всех будущих раздоров. Говорят: уже тогда "большая тройка" ссорилась, особенно Черчилль со Сталиным.

Отец. Не внимай вздору. Ялта была торжественным мигом сотрудничества не просто разных характеров - разных социальных систем.

Представь себе... В субботу, 3 февраля 1945 года, иными словами, за три месяца до Победы, старый, больной человек - Франклин Рузвельт прибыл в Ялту, пройдя несколько океанов и морей на небольшом крейсере "Куинси", чтобы сесть за стол переговоров с лидерами страны, которая несла неслыханное бремя в общей войне. Сам по себе приезд президента был актом огромного мужества. Черчилль говорил: "Мы бы не нашли худшего места для встречи, если бы потратили на поиски десять лет". Близкие советники Рузвельта тоже возражали против его поездки в Россию. Рузвельт и в этом вопросе проявил твердость. И в немалой степени ему история обязана тем, что именно Ялта стала кульминацией сотрудничества великой коалиции, ярчайшим фактом послевоенной истории.

В Ялте были достигнуты важнейшие решения: о будущем Германии, об освобожденных районах, о Польше, о вступлении СССР в войну против Японии, о послевоенном урегулировании с Японией, об участии Франции в оккупации Германии, о порядке голосования в Совете Безопасности ООН и многие другие.

Сын. Интересно знать, а что думали три лидера о будущем всего мира, как они себе его представляли?

Отец. Думали?..

Сын. Ну, говорили...

Отец. Что они говорили, известно.

В последний день конференции - это было 10 февраля - был дан обед, на котором присутствовали только руководящие деятели. Они обменялись тостами, и это были слова о будущем.

Рузвельт заявил, что он чувствует себя здесь как в семейной обстановке и что именно этим он хотел бы характеризовать отношения, существующие между нашими странами. Он указал на крупные изменения, происшедшие в мире в последние три года, и на то, что более крупные изменения предстоят впереди. "Наша задача,- сказал президент,- обеспечить каждому мужчине, женщине, ребенку на Земле безопасность и благосостояние".

Провозглашая тост за союз между тремя великими державами, Сталин сказал, что нетрудно было сохранить единство во время войны, поскольку существовала единая цель - нанести поражение общему врагу,- которая была ясна каждому. Более трудная задача встанет после войны, когда различные интересы будут толкать союзников к разобщению. Он выразил уверенность, что "нынешний союз может выдержать и это испытание". "И наш долг позаботиться об этом и добиться, чтобы наши отношения и в мирное время были такими же тесными, как и в военное",- сказал он.

Наиболее патетичен был премьер-министр Черчилль. Он сказал: "Все мы стоим на вершине горы, откуда открывается широкая перспектива славного будущего... Мы сейчас находимся ближе к этой цели, чем когда-либо в истории, и было бы трагедией, которую история нам никогда не простит, если бы мы упустили предоставившуюся нам возможность".

Сын. Как ты думаешь, Рузвельт говорил искренне?

Отец. Я думаю, да. И проживи он еще хотя бы несколько лет, многое было бы иначе, несмотря на острое различие интересов и идеологий членов коалиции.

Сын. Но он вскоре умер...

Отец. Да, всего через два месяца после Ялты, 12 апреля 1945 года Рузвельт почувствовал себя плохо. Он успел произнести всего несколько слов: "У меня болит голова". После этого потерял сознание и умер. Врачи установили тяжелое кровоизлияние в мозг. Когда два месяца спустя близкий друг и сотрудник Рузвельта Гоп-кинс во время своего пребывания в Москве рассказал Сталину о последних минутах президента, тот ответил, что Ленин тоже умер от кровоизлияния в мозг, последовавшего за ударом, вызвавшим у него паралич руки.

Когда умер Рузвельт, наши газеты вышли с траурными рамками на первых полосах, я помню это. Многие у нас считали, что это огромная утрата для советско-американских отношений и для всего мира. И не ошиблись...

Сын. Но вот эти гиганты... Иногда они мне кажутся просто слепцами...

Отец. Почему слепцами?

Сын. Потому что они не видели будущего. Например, бомбы... и ее роли.

Отец. Какой бомбы?! Атомной?

Сын. Я не знаю другой бомбы. Есть еще, правда, водородная, а говорят, и нейтронная. Но это все едино.

Отец. Да, у нас было другое ощущение бомбы. Те, которые падали на наши дома, были другими.

Сын. А что ты испытал, когда услышал об атомной бомбе?

Отец. Я был потрясен. Мне часто потом по ночам снился сон: весь мир, вся планета взрывается, превращаясь в огненный шар, и я просыпался в ужасе...

Сын. Мне очень хотелось бы узнать вот что: как относились Рузвельт, Черчилль и Сталин к атомной бомбе? Смогли ли они предвидеть ее значение для войны и мира, для всей последующей жизни человечества?

Отец. На это нельзя ответить с абсолютной достоверностью. Известно, что в августе 1939 года Альберт Эйнштейн написал письмо президенту Рузвельту с предложением приступить к созданию атомной бомбы. Он мотивировал это тем, что в Германии ведутся аналогичные работы. Это побудило Рузвельта организовать знаменитый Манхэттенский проект, что в конечном счете привело к созданию атомной бомбы.

Сын. Хотел или не хотел Рузвельт сбросить бомбу на немцев или японцев?

Отец. Это осталось загадкой истории. Быть может, он ограничился бы демонстрацией могущества бомбы где-нибудь в пустынном месте, как и предлагали некоторые советники. В момент, когда Рузвельт находился в Ялте, еще не было известно, будет ли создана бомба. Американцы тогда считали, что если СССР не примет уч