Лев Бобров
Оба они хорошо запомнили свое детство под сенью купеческих хором. Впечатления оказались неизгладимыми, яркими до старости, но совершенно несхожими.
Один был мальчиком на побегушках в лавке у ее владельца. Помогал обслуживать покупателей. Доставлял им приобретенные товары на дом. Убирал помещение, подметал и мыл пол. На ночь закрывал ставни, запирал двери. Возвращаясь в свою хижину, расположенную неподалеку в той же станице Великокняжеской, за ужином клевал носом от усталости. Утром - снова за дело под недреманным оком хозяина. Тот платил своему малолетнему работнику, естественно, гораздо меньше, чем взрослому: рубля три в месяц. Но и такие деньги на дороге не валяются. Им были рады в семье, где привыкли считать каждую копейку. Сверстники и люди постарше окликали подростка просто и коротко: Сенька! Или так: Катаев!
Другой - его звали обычно Володей, Владиком - был сыном богатого муромского купца Кузьмы Алексеевича Зворыкина. Жил в каменных палатах, казавшихся настоящим дворцом. В отличие от Семена Катаева, вынужденного добывать для семьи лишний кусок хлеба и ради этого забросить учебу сразу после церковноприходской школы, никем и ничем не отвлекался от занятий в реальном училище. В летние каникулы плавал по Оке на пароходе - собственности Кузьмы Алексеевича. Из удовольствия, на правах юнги помогал чинить и обслуживать судовое электрооборудование во время рейсов. Так заинтересовался электротехникой. По окончании реального училища в 1906 году решил углубленно заняться физикой и для этого поступил в Петербургский университет. Вскоре, однако, перевелся на электротехнический факультет Петербургского технологического института, который лучше отвечал устремлениям молодого человека с творческой жилкой инженера, конструктора, прикладника. Получив диплом, поехал стажироваться в Париж...
Переломный 1917 год Семен Катаев и Владимир Зворыкин встретили по-разному. Первый - наемным работником у лавочника в станице Великокняжеской, что на Северном Кавказе. Второй - военным специалистом высшей квалификации в Петербурге, наследником муромского богатея.
Семен Катаев (с книжкой) в кругу семьи в станице Ве-ликокняжеской (Публикуется впервые)
Пути того и другого, неодинаковые с рождения, вскоре разбежались еще дальше. Отечество со всеми его проблемами и достижениями стало для Катаева его будущим. Для Зворыкина - прошлым.
"Когда началась революция и научные исследования вести было нельзя, он задумал покинуть страну, - читаем в посвященной В. К. Зворыкину отдельной главе книги "Эти изобретательные американцы" (Вашингтон, 1971). - Сперва ему не давали разрешения. Потом Соединенные Штаты отказали в визе... Излагая свою просьбу представителям США, он говорил, что хочет разрабатывать телевидение. Несмотря на то, что Зворыкин проявил себя как толковый физик, его предложение показалось американским дипломатам фантастическим. Тем не менее он добился своего и получил визу".
"После большевистской революции в России, - сообщает энциклопедия "Американа", - он в 1919 году переехал в Соединенные Штаты и в 1924 году стал их гражданином". А дальше - скупо, сухо и деловито - о том, как он, Зворыкин Владимир Косма (то бишь Кузьмич), быстро пошел в гору, сразу же развернувшись в "Вестингауз электрик", куда поступил в 1920 году. Потом - новые успехи в Американской радиокорпорации (1929-1954 годы). Ответственные должности, почетные звания, награды...
Что за короткой справкой? Попробуем разобраться, используя все доступные сведения о Зворыкине, увы, довольно скудные. Впрочем, нам помогут хорошо его знавшие люди. Например, его родственники, в первую очередь - член-корреспондент АН СССР Василий Дмитриевич Наливкин (сын академика Дмитрия Васильевича Наливкина и Анны Кузьминичны Зворыкиной - сестры В. К. Зворыкина). А также коллеги Владимира Кузьмича, неоднократно встречавшиеся с ним у нас в стране или за границей. Среди них - профессор Сергей Васильевич Новаковский, который в 1946-1948 годах был в США, где часто виделся и беседовал с В. К. Зворыкиным по делам своей служебной командировки.
"Строки "Американы" о Зворыкине можно понять так: он бежал из России (разумеется, от ненавидимых им "красных") в 1919 году, в самый разгар гражданской войны, - говорит профессор С. В. Новаковский, автор научно-биографического очерка о В. К. Зворыкине. - Между тем Владимир Кузьмич покинул Россию не "после большевистской революции", а летом 1917 года".
"...Это чудо (телевидение. - Ред.) превратилось в чудовище, жертвы которого бесчисленны. Оно пожирает за сутки миллиарды человеко-часов, которые лучше бы потратить на более по-лезные и приятные занятия..."
Это подтверждается различными свидетельствами. Одно из них принадлежит П. А. Острякову. Вот что писал он в брошюре "Михаил Александрович Бонч-Бруевич". (М., Связьиздат, 1953): "Пришли в Электротехническую школу в поисках Муромцева... Нет, говорят, ищите в Главном военно-техническом управлении. При этом загадочно добавляли: "Может быть, еще и успеете увидеть!" В ГВТУ с тем же загадочным видом подают совет: "Поезжайте на Николаевский вокзал. В пять уходит экспресс на Владивосток. Илья Эммануилович (Муромцев) уезжают в Америку. С ним Зворыкин, Короткевич и целая компания". Так оно в действительности и оказалось... В точности и нельзя было установить, зачем уезжает вся компания. Из сбивчивых ответов выходило: то будто за приемкой какого-то военного оборудования, то для знакомства с американской техникой. Но почему же для знакомства с техникой надо везти с собой жен и детей? Ясно, что эти люди уезжают с таким расчетом, чтобы не возвращаться... И тут полковник произнес свою последнюю речь. Она была коротка:
Муром начала XIX в. Московская улица
- Ну, разваливайтесь... Разваливайтесь...
На бывших слушателей профессора эти злорадные слова произвели впечатление удара хлыстом. Так и хотелось влепить полковнику звонкую пощечину, но он был благоразумен и произнес свое последнее напутствие лишь тогда, когда поезд двинулся".
Семья Зворыкиных. Вверху слева - В. Зворыкин. (Публикуется впервые)
Сергей Васильевич Новаковский поясняет: полковник И. Э. Муромцев занимал высокий пост в Главном военно-техническом управлении при Временном правительстве, а также заведовал учебной частью в Офицерской электротехнической школе. Кроме того, был тесно связан с Русским обществом беспроволочных телеграфов и телефонов (РОБТиТ) - дочерним предприятием английской фирмы "Маркони" в Петрограде. Что касается Зворыкина, то он в 1917 году работал на заводе РОБТиТ в Петрограде. Там и встретил Февральскую революцию. Она повлекла за собой перемены, которые так или иначе затрагивали каждого, а иных выбивали из колеи. Далекому от политики инженеру часто становилось не по себе от будораживших столицу волнений, уличных выступлений и стычек: того и жди пальбы под окнами в любую минуту. Сам ли он додумался, или его надоумили "махнуть за границу", только он действительно взялся хлопотать о выездной визе. И в августе 1917 года - в разгар корниловщины - отбыл за рубеж вместе с Муромцевым и другими специалистами. Им надлежало присоединиться к командированным на Запад приемщикам снаряжения, которое закупалось для России в США, в странах Антанты.
В. К. Зворыкин - 'реалист' (слева). (Публикуется впервые)
Желчно-насмешливое "Ну, разваливайтесь, разваливайтесь" в устах Муромцева неудивительно. Полковник был одним из тех, кто в первые же месяцы после падения самодержавия почувствовал себя явно не в своей тарелке. Ошеломленный бурными событиями той поры, он расценивал крушение вековых устоев как преддверие хаоса в стране. Даже армия - опора государства - и та содрогалась от потрясений, которые не могли не настораживать Муромцева и ему подобных.
Все это, если верить западным авторам, не могло, дескать, не отвращать от тогдашней России ранимые души таких интеллектуалов, как Зворыкин. Ему бы, мол, уютную тишь среди книг, чертежей и приборов под сводами храма науки, а тут - на тебе! - напряженная обстановка борьбы, повседневных тревог.
Между тем Владимир Кузьмич вовсе не был пугливым затворником. Он успел понюхать пороху на полях первой мировой войны. С ее началом прервал свои исследования в парижском Коллеж де Франс и вернулся в Петроград. Конечно, хотел бы продолжить их здесь, но мог ли? Не увиливая от службы в армии, стал офицером в подразделениях беспроволочного телеграфа, действовавших под Гродно и на других участках Северо-Западного (позже - Западного) фронта. Не терялся среди трудностей и опасностей, которыми изобиловала обстановка вблизи передовой, смещавшейся на восток.
После полуторалетнего пребывания в частях беспроволочного телеграфа Зворыкин получил назначение в петроградскую Офицерскую электротехническую школу (Ныне это Военная Краснознаменная академия связи имени С. М. Буденного в Ленинграде). Здесь профессорствовал полковник И. Э. Муромцев, большой дока в вопросах военной радиосвязи.
Услышав об Илье Муромцеве, Зворыкин, уроженец Мурома, не мог не встрепенуться, тотчас уловив созвучие в именах своего будущего преподавателя и своего былинного земляка, одного из васнецовских богатырей. Уже одно это помогало Илье Эммануиловичу располагать людей к себе. А он умел произвести впечатление и как толковый, опытный военспец блеснуть при случае образованностью немецкого покроя: окончил, помимо петербургской Инженерной академии, дармштадтское Электротехническое училище. При более близком знакомстве начинал, однако, настораживать и даже раздражать своими прогерманскими настроениями. Женатый на немке, которая плохо говорила по-русски, смолоду неравнодушный к родным для нее обычаям, нравам, он исконно прусское жаловал больше, чем "посконно русское".
Станция полевого телеграфа телеграфной роты в годы первой мировой войны
Зворыкин, судя по рассказам о нем родных, не был квасным патриотом, но ему претила и русофобия, нередкая среди доморощенных германофилов, англоманов и проч. Стажируясь в парижском Коллеж де Франс в 1912-1914 годах, он, естественно, сравнивал условия жизни и работы там и у себя в стране. Зачастую не в пользу России. Мог лучше разглядеть оттуда те или иные изъяны российской действительности. Но впасть в галломанию или иную разновидность низкопоклонства перед западной цивилизацией? Нет, никогда.
Когда над Европой сгустились грозовые тучи первой мировой войны и загрохотали первые снаряды, не каждый из россиян, находившихся тогда на чужбине, торопился вернуться к родным пенатам. Зворыкин - вспомним - вернулся незамедлительно, хотя прекрасно понимал, что придется распроститься со многими из своих планов на будущее. Правда, попав в подразделение радиосвязи, затем - в Офицерскую электротехническую школу, он продолжал накапливать нужные ему знания. Но о настоящих исследованиях мог лишь мечтать. Возможность вести их обрел наконец в лаборатории РОБТиТ, где создавалось оборудование для радиостанций. Однако и там не мог сосредоточиться на том, чему хотел посвятить себя целиком. Ибо выполнял срочные оборонные заказы. И досадовал, что поневоле забросил давнее свое увлечение - телевидение. Окружающие не выспрашивали: что это такое и на кой оно? Но про себя наверняка считали: нечто от прожектерства. А тогда было не до химер.
Невзгоды, бремя военных тягот не миновали и Зворыкина. В России зимой 1916/17 года уже остро ощущалась хозяйственная разруха. Многие железные дороги были парализованы. В крупных городах начался голод. Хлеб выдавался по карточкам. После Февраля возникли новые осложнения. А Временное правительство вопреки чаяниям народа ратовало за продолжение войны "до победного конца"... Но неужто только из-за этих неурядиц мог он податься на чужбину в надежде обеспечить себе там сытную, спокойную, тепличную жизнь? Разве пасовал перед лишениями, трудностями, опасностями своих походных будней на фронте?
- Нет, он мог переносить их стоически: был непритязательным, терпеливым и выносливым - под стать своему "двужильному" отцу (моему деду), муромскому купцу Кузьме Алексеевичу Зворыкину, - отмечает профессор В. Д. Наливкин, племянник В. К. Зворыкина. - Конечно, Владимира Кузьмича заботили и порой удручали бытовая неустроенность, нехватка того-сего, пятого-десятого. Но подавлен он бывал лишь одним: его угнетало отсутствие возможностей заниматься милой его сердцу наукой.
О том, чтобы обрести их в наибольшей полноте где-либо за границей, Зворыкин начал задумываться, судя по всему, не после Февраля, а гораздо раньше. В том, что возможности эти шире, если говорить об электронике, например, во Франции, чем в России, он убедился еще в 1912-1914 годах, когда по окончании Петербургского технологического института специализировался в парижском Коллеж де Франс.
Зворыкин решил перебраться в США (не умея изъясняться по-английски), похоже, не без влияния творца электросвета А. Н. Лодыгина, который тоже покидал Россию в августе 1917 года. Едва ли он не был знаком с его статьей "Техническое образование и идеалы американских инженеров", где Александр Николаевич писал: "Во главе интересов дела, к которому я принадлежу, стоит человек, успехи которого как организатора, как управляющего, как финансиста бесспорны, который обладает гением предвидения, но который прежде всего - инженер: я говорю о Жорже Вестингаузе". Именно Вестингауз переманил Лодыгина к себе в США из Франции еще в 1888 году. Сотрудником фирмы "Вестингауз" был тогда и выдающийся сербский электротехник Никола Тесла. Ее отделения имелись в разных странах, включая Россию (в Петербурге-Петрограде). Случайно ли первой американской компанией, куда поступил Зворыкин, осев за океаном, стала "Вестингауз электрик"? Но не будем забегать вперед.
Слушают радиопередачу... 30-е годы ХХ в
"Прежде всего - инженер"... Это определение можно отнести и к Зворыкину. Рожденный не для политического противоборства, а для научно-технического творчества, он мерил Февральскую революцию, как и первую мировую войну, на свой аршин: очередная заваруха, уйма помех самоосуществлению "сугубого технаря". Ворчал, чертыхался? Наверняка. Но, покоряясь судьбе, плыл по воле волн, которые вынесли его в конце концов вместе с Муромцевым к чужим берегам.
Зворыкин унаследовал купеческую расчетливость, хватку, напористость отца, только рвался к иной доле, на иной простор - в стихию инженерного созидания.
Между тем наука в Петрограде да и многих других российских городах как бы замерла в тревожном полусне, не имея даже мало-мальски сносного обеспечения приборами, оборудованием (особенно там, где она работала не на сиюминутные военные нужды, а с далеким прицелом на завтрашние достижения и блага мирного свойства вроде какого-то "дальновидения"). Ухудшилось снабжение топливом, электроэнергией. Туго стало и с продовольствием. Таяли ряды ученых, разбредавшихся кто куда в поисках средств к существованию.
В такой обстановке Муромцеву, затеявшему бегство из "разваливающейся" России, не надо было долго соблазнять Зворыкина прелестями Америки, где электротехника, по слухам, движется вперед семимильными шагами. Правда, Владимир Кузьмич не говорил по-английски. Пустяки, утешали его, ведь он хорошо освоил французский, а тот весьма похож на английский: корни многих слов общие. Кроме того, язык чертежей, формул, цифр легко понять без толмача. Ну и, помимо всего прочего, в Америке уже тысячи русских инженеров и техников, посланных туда участвовать в развертывании оборонной промышленности и принимать закупаемое Россией военное снаряжение. Есть кому в случае чего подсобить новоприбывшим соотечественникам...
Муромцев и некоторые другие специалисты отбыли из России вместе с семьями ("чтобы не возвращаться", - как сразу же смекнул провожавший их на Николаевском вокзале Петрограда П. А. Остряков). Зворыкин уехал один, оставив здесь жену Татьяну Владимировну (детей у них тогда еще не было). Хотел, надо полагать, поначалу осмотреться за границей, испытать на себе, каково оно, на чужбине, а что потом - будет видно.
С февраля 1917 года правила въезда в США стали строже. Желающих обосноваться там ждал отныне еще более придирчивый, чем прежде, отбор по совокупности различных признаков - от психофизиологической полноценности до образовательного уровня и мировоззренческой благонадежности. Дверь захлопывалась перед носом у анархистов, у лиц, подозреваемых в подрывных поползновениях, у тех, кто хотя бы в мыслях мог допускать "насильственное свержение правительства", подкоп под "священные устои частной собственности" и т. п.
Проникнуть сквозь такое сито в США Зворыкин не мог в одночасье. И перекочевал туда не скоро: действительно, уже "после большевистской революции в России", как сообщает "Американа". Поскитался по разным странам. Всюду жадно ловил каждое слово о положении дел в электронике. Убеждался: ее развитие наиболее успешно продвигалось в ту пору за океаном, хотя начиналось оно в Европе.
Не мог не прислушиваться, естественно, и к шумным откликам печати на Октябрь и последующие события в России. Как относился к ним?
Надо сказать, какое-то представление о марксизме Зворыкин мог получить еще в стенах Петербургского технологического института, где учился в 1907-1912 годах. Некогда студенты этого вуза входили в первые социал-демократические группы России. В 1893 году в марксистский кружок студентов-технологов вступил В. И. Ленин, создававший вместе с ними петербургский "Союз борьбы за освобождение рабочего класса". А в 1905 году, когда началась первая русская революция, в помещении института заседал Петербургский совет рабочих депутатов (Отсюда и нынешнее название этого вуза: "Ленинградский технологический институт имени Ленсовета). Вот что рассказывал сам Зворыкин: "Через несколько недель после моего зачисления в императорский Технологический институт в Санкт-Петербурге нагрянула полиция, чтобы прекратить студенческие беспорядки. Мы, учащиеся, забаррикадировались в одном из зданий и выдерживали осаду дня три. Так в самом начале своей стези в высшей школе я вступил в столкновение с полицией, что было тогда в России обыденным среди студентов явлением".
Вот именно: обыденным. И переоценивать такое "бунтарство" было бы наивно. Впрочем, политически слепым и глухим он тоже не был. Человек недюжинных способностей и проницательности, он пусть не предвосхищал со всей прозорливостью, но уж хотя бы смутно ощущал, на чьей стороне правда истории.
"Прибыв благополучно в Лондон, Зворыкин сел на пароход, отплывающий в Америку, - сообщает Джозеф Биннс в своем очерке о Зворыкине (сборник "Эти изобретательные американцы"). - Как офицер и джентльмен, он купил билет в первый класс. По дороге неожиданно узнал, что идти обедать надобно в соответствующем официальном платье. Не имея надлежащего костюма, он чувствовал себя неловко: все таращили на него глаза, когда он появлялся в салоне-ресторане в повседневной одежде. Он не ведал, что память о щекотливости этой ситуации потом спасет ему жизнь" (Далее Дж. Биннс поясняет: в 1939 году Зворыкин был в Ливии. И перед возвращением в США на пароходе "Афины" вдруг обнаружил, что забыл свой смокинг в бейрутской гостинице (Ливан). Отложил отъезд ради его покупки и вскоре узнал из газет, что "Афины" потоплены германской подлодкой. Судьба!).
"Прибыв благополучно в Лондон", потом в США (в первые дни Нового, 1919 года), он "вскоре был зачислен в штат" и т. д. Все как в сказке. Между тем голубую мечту Зворыкина, которую он столько лет лелеял в России, осуществить в Америке оказалось нелегко. Поначалу он был вынужден довольствоваться бухгалтерской работой в русском посольстве. Оно вело крупные денежные дела, подкидывая десятки и сотни тысяч долларов белоэмигрантам разных стран, преимущественно ярым антисоветчикам. И приласкало бывшего офицера наверняка для того, чтобы втянуть его в борьбу с большевиками. Но он, вызвав жену к себе и дождавшись ее приезда, в 1920 году ускользнул из их цепких объятий, попав по рекомендации русских эмигрантов, вероятно, Лодыгина, в фирму Вестингауза.
В 1920 же году у Зворыкиных родилась дочь, Нина (а в 1927-м - вторая, Елена). У него достаточно средств, чтоб содержать семью, но он по-прежнему далек от цели приезда.
Тщетны все его старания добиться у начальства "Вестингауз электрик" дозволения сосредоточиться на исследованиях в области телевидения, которыми он бредил в России. Он ссорится и расстается с компанией, на которую возлагал столько надежд. Но года через полтора, помыкавшись в отчаянных поисках лучшего применения своим способностям, возвращается под ее кров словно раскаявшийся блудный сын.
Вынужденный смириться с отношением к своим замыслам как к прожектам, не сулящим скорой и весомой выгоды, Зворыкин продолжает урывками, сверхурочно, если не днем, то вечером, заниматься их осуществлением. И вот в 1923 году пожинает первые ощутимые плоды и приглашает руководство фирмы посмотреть передачу изображения на расстояние.
"По нынешним требованиям, - вспомнит он в 1962 году, - демонстрация была маловпечатляющей. Передаваемое изображение являло собой крест. В приемной катодной трубке был виден тот же крест, только менее контрастный и резкий".
Да, все еще весьма и весьма несовершенно, но установка действует, черт возьми! Скрывая тревожно-радостное волнение, изобретатель колдует около нее с напускной невозмутимостью иллюзиониста (будто и не опасается: а вдруг забарахлит?). Надо же показать товар лицом: пока это и впрямь "еле-еле-видение", но все великое начинается с малого. Руководство взирает благосклонно, однако трезво-расчетливо. И заключает: основное время в лаборатории должно тратиться все же на "более полезные разработки".
Зворыкин опять вне себя от досады: проклятые дельцы! Неужто синица в руках им дороже, чем журавль в облаках? Впрочем, стоп... Хозяева "Вестингауз электрик" не раз шли и на больший риск в своем бизнесе. Чего ж они трусят сейчас? А может, загвоздка в чем-то ином? Уж не в том ли, что участвовать в своей затее им предлагает не настоящий американец, а вчерашний переселенец, да еще выходец из России, ставка на которого им кажется особенно ненадежной и даже опасной?
Нельзя забывать: начало 20-х годов в США - время истеричных призывов к "спасению Америки" от "разрушительных иноземных поветрий", особенно большевистских. А в борьбе с "красной угрозой" хороши любые средства, вплоть до тех, которые можно купить в ближайшей оружейной лавке, - внушают патриотам ревностные проповедники "истинно американского духа". В первые дни 1920 года в 70 городах США арестованы скопом десять тысяч "подозрительных лиц" из числа иностранцев-новоселов. "Бывший студент-бунтовщик", ни разу не попавший в кутузку на родине даже при царе, теперь нет-нет да и нахмурится: как бы не угодить на цугундер здесь, под крылышком у сурового дяди Сэма...
Законы 1921 и 1924 годов резко сокращают приток переселенцев в США из Европы, прежде всего из Восточной. А на недавно переехавших оттуда бдительный обыватель косится угрюмо: приютили, мол, на свою шею. Тем более что чужаки зарятся на рабочие места, которых не хватает. "Лишних" людей в США уже миллионы - гораздо больше, чем перед кризисом 1920-1921 годов.
О вчерашних гражданах России, рассеявшихся за ее пределами, из Старого Света идут тоже удручающие вести.
"В жестокой борьбе за существование большинству эмигрантов, каково бы ни было их социальное положение на Родине, пришлось опуститься на самые низкие ступени общественной лестницы, опролетаризоваться", - подобьет вскоре неутешительный итог В. В. Руднев в своей книге "Условия жизни детей эмиграции" (Прага, 1928). И далее: "...русский эмигрант, чтобы не умереть с голоду, часто вынужден брать работу на любых, более низких, чем существующие на местном рынке, - условиях оплаты. Но и получив работу, эмигрант никогда не может быть спокоен за завтрашний день: при малейшем признаке промышленного кризиса иностранец подлежит увольнению в первую очередь".
Не все, конечно, бедствуют на Западе. Иные живут в достатке и в почете. Среди таких - А. Н. Толстой, знаменитый писатель. Ему, казалось бы, грешно жаловаться на свою судьбу. Но вот строки из его открытого письма Н. В. Чайковскому - одному из белоэмигрантских вожаков: "Красные одолели, междоусобная война кончилась, но мы, русские эмигранты в Париже, все еще продолжали жить инерцией бывшей борьбы. Мы питались дикими слухами и фантастическими надеждами. Каждый день мы определяли новый срок, когда большевики должны пасть... Мы были просто несчастными существами, оторванными от Родины... Быть может, когда мы вернемся в Россию, остававшиеся там начнут считаться с нами в страданиях. Наши были не меньше: мы ели горький хлеб на чужбине... Представление о России как о какой-то опустевшей, покрытой могилами, вымершей равнине, где сидят гнездами разбойники-большевики, фантастическое это представление сменяется понемногу более близким к действительности... И совесть зовет меня ехать в Россию и хоть гвоздик свой собственный, но вколотить в истрепанный бурями русский корабль".
Это напечатано в берлинской "Накануне" 14 апреля 1922 года. А 27 июля 1923 года Алексей Толстой сообщает через ту же газету: "Я уезжаю с семьей на Родину, навсегда... Я еду на радость? О нет: России предстоят нелегкие времена... То, что в России, - несовершенно. Но именно в Русской революции загорелась полоса новой зари... Я возвращаюсь домой на трудную жизнь. Но победа будет за теми, в ком пафос правды и справедливости, - за Россией, за народами и классами, которые пойдут с ней, поверят в зарю новой жизни".
Следом за Толстым устремляются в Советскую Россию многие и многие русские эмигранты. Семен Катаев, поступивший к этому времени в Бауманское училище, часто встречает их в Москве. Владимир Зворыкин тоже нередко читает и слышит об этом. Мысленно он тоже видит себя на родине, по которой так сильно тоскует. Но сомнения одолевают: в стране разруха, нехватка самого необходимого. О какой науке может идти речь!
В сравнении со всем этим доля Зворыкина выглядит более или менее благополучной. Но ведь не хлебом единым жив человек. Где они, благоприятные возможности поисков в области телевидения? Где свобода творческого самовыражения? Многих из прежних ее ограничений нет, но есть зато немало других. Компания вежливо, но властно направляет изобретательские поползновения своего русского батрака в наиболее выгодное для нее русло. А что сверх того, то, пожалуйста, не за ее счет, а на собственный страх и риск.
Хуже другое препятствие - клеймо некой второсортности, как бы незримо выжженное на лбу у выходца из России, который обосновался в США совсем недавно, но уже уловил разницу в отношении к "стопроцентным янки" и прочим жителям страны.
В такой обстановке Зворыкин принимает американское гражданство, дабы хоть как-то укрепить свое шаткое положение. Мало того, вкалывая днями и вечерами, даже по выходным, продолжает учебу. В 1926 году, то есть в 37 лет, оканчивает Питтсбургский университет и "остепеняется": становится доктором философии. Тема работы, которая защищена новоиспеченным выпускником, опять-таки не чисто телевизионная: "Исследование фотоэлементов и их совершенствование".
Летят годы... Владу - так его называют американцы - уже под сорок... Только благодаря своему редкостному упорству, трудолюбию и перенапряжению сил он добивается некоторых сдвигов на пути к заветной цели. Подает несколько заявок на изобретения в области телевидения. Их не спешат рассматривать, на одну из них (от 29 декабря 1923 года), попавшую в долгий ящик, патент был выдан через 15 лет (20 декабря 1938 года), да и то лишь после жалоб Зворыкина на волокиту через Суд совести.
Более или менее благоприятные условия для целеустремленных изысканий, о которых он мечтал еще с военных лет, начинают складываться не скоро и довольно неожиданно для него: не без помощи соперников из других компаний, прежде всего зарубежных. Перелом намечается в конце 20-х годов, когда руководство "Вестингауз электрик" снова и снова слышит об oодновременном всплеске изобретательства в области телевидения в нескольких странах, включая СССР, Венгрию, Германию, Англию, Францию. Прожекты Влада, над которыми корпит он денно и нощно, сверхурочно, полуподпольно, привлекают вдруг пристальное внимание фирмы. Он должен представить ей подробную сводку мировых достижений в этом, судя по всему, выгодном деле. А если надо ознакомиться с ними на месте где- либо за границей, - пожалуйста. Игра, по всей вероятности, стоит свеч.
И вот летом 1928 года Зворык