VI. На чужбине
"Ведь он русский, стало быть ему все под силу"
Из ослепительного Петербурга Ломоносов попал в европейское захолустье. В Петербурге все было непомерно, поражало своим размахом, огромностью начинания. Величественные здания высились у широких вод Невы. Вдоль прямой, как стрела, "невской першпективы" раскинулись затейливые дворцы, окруженные молодыми, еще не дающими тени садами. Сверкали позолотой нарядные, недавно отстроенные церкви.
В Марбурге узкие, горбатые улицы с маленькими, отгороженными друг от друга, глухими домами. Красные черепичные крыши выделяются над одряхлевшими садами. Над городом нависли старый замок и сумрачная готическая церковь святой Елизаветы. В упраздненном реформацией католическом монастыре расположился открытый в 1527 году университет. Это был первый германский университет, основанный без всякого участия или соизволения папы. Но о старых временах живо напоминал "ручей еретиков", куда бросали пепел сожженных на кострах инквизиции вольнодумцев.:
Ломоносов попал в невеселую страну. После опустошительной Тридцатилетней войны и Вестфальского мира (1648) Германия представляла собой множество мелких государств, земель, королевств, курфюршеств, герцогств, княжеств, вольных городов - "по числу дней в году", как говорили тогда. На самом деле их было гораздо больше. Одних суверенных имперско-рыцарских владений насчитывалось около полутора тысяч. Некоторые можно было пройти пешком за полдня. Подобные самостоятельные государства, состоящие из захолустного городка и двух-трех сел, устанавливали свои законы, ставили шлагбаумы, вводили особые налоги, имели свои суды, правительственную канцелярию, консисторию, дворцовое, лесное, полицейское и всякие иные управления.
В Германии свирепствовало казенное "Просвещение". Маленькие владетельные князья наспех предписывали подданным заводить подстриженные сады, сажать картофель, прививать оспу по старому способу, именуемому "вариолизацией". Они изо всех сил строили собственные Версали и заводили различные пышности, не соответствующие их бюджету. Воздвигались дворцы, строились казармы и караульни, разбивались парки с уединенными охотничьими домиками; согнанные на работы крестьяне рыли на горах искусственные пруды, проводили фонтаны, складывали причудливые гроты и другие бессмысленные сооружения.
"Почти невероятно, - писал об этом времени Фридрих Энгельс, - какие акты жестокости и произвола совершали эти надменные князья по отношению к своим подданным. Эти князья, проводившие время только в наслаждениях и дебоше, разрешали всякий произвол своим министрам и правительственным чиновникам, которые могли, таким образом, топтать ногами несчастный народ, не боясь наказания, при одном только условии наполнения казны своих господ"1.
1 (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. V, стр 5. )
Характеризуя общее положение Германии на протяжении всего XVIII века, Ф. Энгельс указывает на застой в промышленности и торговле, политическое бесправие населения, разложение правящей феодальной верхушки и трусливую покорность немецкой буржуазии: "Это была одна гниющая и разлагающаяся масса. Никто не чувствовал себя хорошо. Ремесло, торговля, промышленность и земледелие были доведены до самых ничтожных размеров. Крестьяне, торговцы и ремесленники испытывали двойной гнет: кровожадного правительства и плохого состояния торговли"1.
1 (Там же, стр. 6.)
Политическая раздробленность Германии и расстановка классовых сил были исключительно неблагоприятны для возникновения широкого освободительного движения. Об этом отчетливо говорит Энгельс: "Дворянство, которое не было независимо, но находилось под властью какого-нибудь короля, епископа или князя, обыкновенно относилось к народу с большим пренебрежением, чем к собакам, и выжимало возможно больше денег из труда своих крепостных, ибо рабство было тогда обычным делом в Германии. Точно так же не было никаких признаков свободы в так называемых вольных имперских городах: здесь бургомистр или сам выбравший себя сенат, - должности, которые с течением веков сделались такими же наследственными, как императорская корона, - проявляли гораздо большую тиранию в своем управлении. Ничто не может сравниться с гнусным поведением этой мелкобуржуазной аристократии городов"1.
1 (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. V, стр. 5-6. )
Так называемые "средние" (буржуазные) классы Германии не обладали революционной энергией и шли на поводу у реакционного дворянства.
Освобожденные от необходимости думать и самостоятельно рассуждать, обескураженные политическим бесправием, немецкие бюргеры пропитывались мещанским духом. Бюргерство, по словам Энгельса, "приобрело свойственный ему крайне резко выраженный характер трусости, ограниченности, беспомощности и неспособности к какой бы то ни было инициативе, между тем как почти все другие крупные народы как раз в это время переживали быстрый подъем"2.
2 (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. XXVIII, стр. 220. )
Особенно скверно было положение науки. Немецкие университеты влачили жалкое существование. Тон в них задавали тупые и нетерпимые ко всему богословы и погрязшие в отвратительном крючкотворстве юристы.
Выродившиеся из старого протестантизма, лицемерно-благочестивые "пиетисты" преследовали всякое движение свободной критической мысли. Естествознание захирело, экспериментальная работа подменялась умозрительными рассуждениями, приправленными доброй дозой богословия. В то время как в России Петр I государственным путем боролся с суевериями, в Германии им придавали наукообразную форму. Выходили книги по магии, астрологии, о колдовстве и ведьмах Один из самых известных клиницистов XVIII века, Фридрих Гофман, написал сочинение, озаглавленное "Власть дьявола над организмами, обнаруженная методами физики". Другой медик из Гамбурга, Иоганн Шпрегель, опубликовал в 1717 году сочинение о воспитании детей, в котором давал такие советы: "Громадное большинство случаев колдовства происходит от взгляда или прикосновения злых людей, которые прежде мыли свою руку особым зельем и потом дали ей высохнуть; об этом можно узнать от всех заколдованных... Все то, что находят в колыбели, следует с презреньем и проклятиями вышвырнуть за дверь, а потом бросить в воду, что лучше предохраняет от рецидива, чем сожжение".
До какого унизительного состояния была доведена наука в Германии, хорошо показывает отношение к ней прусского короля Фридриха Вильгельма I. Этот невежественный солдафон не переносил людей, занимавшихся науками или искусством. Узнав, что его сын предался музыке, король не только разразился площадной бранью, но и вдребезги разбил скрипку. В Потсдаме он учредил шутовскую "табачную коллегию". Для нее была отведена особая "красная комната", украшенная высокими поставцами с голубыми тарелками и серебряными пивными кружками. Каждый вечер здесь собирались генералы и приближенные Фридриха. На столах лежали пачки газет из Парижа, Вены, Гамбурга, Лейпцига, Бреславля. Хмельные гости их сами не читали. Они уважали в политике только грубую силу.
Для вящего посрамления господ "газетиров" король учредил особую должность референта, который должен был читать вслух и толковать газетные известия. В "табачной комнате" устроили кафедру, с которой ораторствовал некий Якоб Гундлинг, опустившийся немецкий историограф. До воцарения Фридриха он служил в герольдии, занимался историко-архивными изысканиями и написал несколько книг. Вступив на престол, Фридрих в 1713 году прикрыл герольдию, и Гундлинг очутился па улице. Но король скоро нашел ему применение. Он подпаивал, Гундлинга, заставлял его рассуждать о политике и нести всякий вздор. Забавный "всезнайка" стал безотлучным шутом короля. Для него придумали особый мундир, снабдили огромным деревянным камергерским ключом, навешивали на него наряду с настоящими орденами изображения быков, ослов и обезьян. Над ним всячески издевались, и однажды дело дошло до того, что по приказу короля прусские солдаты, перевязав мертвецки пьяного Гундлинга веревкой, пробивали им лед в канаве вокруг дворца, опуская его, как бревно, сверху. Эта сцена была даже увековечена придворным живописцем. Фридрих стравливал Гундлиига с историком и некогда модным писателем Давидом Фассманом, заставлял вступать их в литературные споры, скоро переходившие в потасовку, во время которой пускались в ход кулаки, ногти и зубы.
Растравляя мелочное тщеславие Гундлинга, король щедро возводил его в различные должности, казавшиеся ему особенно бесполезными или презренными. 18 марта 1711 года Прусская Академия наук избрала Гундлинга своим действительным членом. А 5 марта 1718 года Фридрих назначил Гундлинга на пост президента Академии наук, сделав его, таким образом, преемником великого Лейбница. А когда этот президент Академии наук умер от пьянства в 1731 году, Фридрих приказал похоронить его в заранее приготовленной на сей случай винной бочке, что и произошло в Потсдаме при большом стечении народа и шутовских погребальных речах.
Безутешный Фридрих назначил преемником Гундлинга его давнего "соперника" Фассмана, а в 1732 году Прусская Академия наук избирает своим вице-президентом белого монаха из Тироля Грабена цум Штейна, для которого был составлен особый шутовской патент. Неудивительно, что прусский король, даже в официальных письмах в Академию, где были и достойные ученые, именовал ее не иначе, как "собрание королевских дураков" (ордер от 18 октября 1731 года).
Не следует, впрочем, думать, что Гундлинг и другие шуты, набранные из университетских профессоров, были безобидными опустившимися людьми, попирающими свое человеческое достоинство на потеху короля. Насколько мог быть опасен Гундлинг, свидетельствует позорная история с Христианом Вольфом, преподававшим в университете в Галле. Обосновавшиеся в этом университете "пиетисты" давно недолюбливали Вольфа за его интерес к точным наукам и смелость в богословских суждениях. Особенно их встревожила речь Вольфа об этических взглядах китайского философа Конфуция, произнесенная 12 июля 1721 года в Галле. "Пиетисты" были возмущены утверждением Вольфа, что "чистая нравственность" может существовать и за пределами христианского учения. Среди профессоров в Галле оказался родной брат Гундлинга, и поборники христианского благочестия сумели найти дорогу к ученому шуту короля. И вот в "табачной комнате" Гундлинг пустился глубокомысленно толковать философское учение Вольфа о "предустановленной гармонии" в том смысле, что согласно ему нельзя подвергнуть наказанию ни одного прусского гренадера, ежели ему вздумается дезертировать, ибо он поступал по внутренней необходимости и не мог ей противиться, так как следовал предустановленному свыше порядку вещей. Захмелевшие солдафоны насторожились. Негодование на профессора, проповедовавшего опасные мысли, было безмерно. 8 ноября 1723 года король подписал рескрипт, который гласил, что Вольф должен в течение сорока восьми часов покинуть Галле "под страхом виселицы". Изгнанный из Пруссии Вольф обосновался в Марбурге. Но при этом, как утверждают его биографы, сохранил на всю жизнь "глубокое почтение к королю".
К тому времени, когда Петербургская Академия наук отправила в Марбург русских студентов, Христиан Вольф достиг неслыханной славы не только в Германии, но и во всей Европе. Его ученик и почитатель Иоганн Готшед с восторгом перечисляет университеты, города и страны, где процветало "вольфианство", сообщает, что в честь Вольфа выбито несколько медалей, что в Марбурге постоянно находятся художники, которые снимают с него портреты по заказу различных влиятельных особ, что к Вольфу стекаются ученики со всей Европы и т. д. Книги Вольфа переводятся на иностранные языки. На французском языке появляется составленная Формеем "Прекрасная Вольфианка", предназначенная утолить любознательность светских женщин.
Читателю нашего времени почти непонятен тот шум, который был поднят вокруг Вольфа. Ни Лейбниц, ни Бернулли, ни Чирнгаузен, ни Эйлер, ни другие подлинно гениальные люди не стяжали и сотой доли тех почестей, восторгов, преклонения, которые выпали на долю Вольфа. Однако весь этот шум имел свой смысл. Причина непомерной популярности Вольфа лежала не в его личных качествах, а в тех сложных и противоречивых условиях европейского общественного развития, которые отразила его философия. Было бы совершенно неверно, например, рассматривать "вольфианство" только как рождение новой буржуазной идеологии, вступившей в борьбу с феодальной. "Вольфианство" как раз противостояло передовым тенденциям идеологического развития - смелому антифеодальному натиску энциклопедистов, материалистической философии и свободной от богословского закваса эмпирической науке.
Вольф сыграл большую роль в подготовке немецкого Просвещения. Но само это Просвещение отражало общую отсталость и реакционный путь немецкого общественного развития XVIII века. "В Пруссии, и в Германии вообще, помещик не выпускал из своих рук гегемонии во все время буржуазных революций и он "воспитал" буржуазию по образу и подобию своему"1, - замечает В. И. Ленин. Эти слова целиком относятся к Христиану Вольфу.
1 (В. И. Ленин, Сочинения, изд. 4, т. 17, стр. 368. )
Христиан Вольф был метафизиком и ненавидел материализм.
Отчасти следуя за Лейбницем, он пытался объявить, что в основе видимого мира лежат некие нематериальные метафизические "сущности". Все тела сложны, ибо материя бесконечно делима. Но все сложное должно состоять из простого. А так как материя, при ее бесконечной делимости, будет оставаться всегда сложной, то в основе ее, в конечном счете, должны лежать метафизические "простые вещи", лишенные массы, веса, протяжения, вообще каких-либо реальных свойств. Но каким образом из этих нематериальных "простых вещей" возникает материя и все видимые тела, Вольф не объяснял и, разумеется, объяснить не мог1.
1 (Простые вещи" Вольфа лишь отчасти напоминают "монады" Лейбница. Лейбниц пытался в своем учении о монадах объединить (на идеалистической основе) такие противоположности, как материальность и нематериальность, единство и многообразие, тело и душа, мир и индивидуальность. Его "монады" - своего рода нематериальные атомы - метафизические, лишенные протяжения точки, наделенные активной и пассивной силой, образующие весь окружающий мир и в то же время отражающие в себе этот мир. Они наделены "силой представления", способны к развитию и т. д. Ничего этого нет и в помине у Вольфа, который остался чужд стремлению Лейбница к диалектическому единству. )
Реакционный характер философского учения Вольфа особенно ярко проявлялся в его системе "предустановленной гармонии". Мало того, что, по утверждению Вольфа, мир образовывался из непостижимых "простых сущностей", - он еще стремился к некоей "конечной", изначально предписанной ему свыше метафизической цели, причем эту целесообразность Вольф понимал как пошлейшую пользу - непосредственную пригодность всех вещей для человека, поставленного в центре вселенной. Вольф даже написал книгу "Разумные мысли о целях естественных вещей" (1724). В этой книге можно было прочесть глубокомысленные рассуждения о том, что звезды созданы богом для того, чтобы путешественники могли по ним находить путь, а также для пользы "других лиц, которым приходится что-либо делать под открытым небом". Вольф настойчиво старается приспособить всю природу к потребностям человека, подчас очень мелочным и ограниченным небольшим историческим периодом. Перечисляя пользу от лесов, Вольф указывал, что они полезны еще и в том отношении, что "машины делаются по большей части из дерева".
Человек не покоряет, не завоевывает природу, а лишь пользуется тем, что заранее для него создано и предназначено от начала века. Только поэтому дикие звери доставляют человеку меха, рогатый скот - кожу для обуви, из шерсти овец изготовляют сукно, а щетина свиней идет на щетки. Животные, по мнению Вольфа, "ее обладают ни смыслом, ни разумом, ни волей, ни свободой", они всего-навсего лишь движущиеся "машины", а посему бог "населил ими мир не для того, чтобы они познавали его совершенство... а для того, чтобы они служили пищей один другому". Такова была, по словам Ф. Энгельса, та "плоская вольфовская телеология, согласно которой кошки были созданы для того, чтобы пожирать мышей, мыши, чтобы быть пожираемыми кошками, а вся природа, чтобы доказывать мудрость творца"1.
1 (Ф. Энгельс. Диалектика природы. 1948, стр. 9. )
Учение Вольфа о "предустановленной гармонии", по которому все идет к лучшему в этом наилучшем из миров, было выражением трусливого примирения немецкого бюргерства с феодализмом. "Наилучший из всех возможных миров" попросту оказался прусской казармой.
Рассуждения об отсутствии зла в мире бесили Вольтера, который едко высмеял фальшивый вольфовский "оптимизм" в сатирическом романе "Кандид", где выведен "философ" Панглое, упорно не желавший замечать окружающее его физическое и социальное зло и посреди всевозможных бед и злодеяний неизменно твердивший, что все идет к лучшему в этом лучшем из миров. Вымученный философский "оптимизм" Вольфа казался подозрительным также представителям официальной церкви, усматривавшим в нем опасный фатализм и отрицание "свободной воли", приведшей человека к "грехопадению".
"Христианско-лютеранский первородный грех и лейбнице-вольфовский оптимизм непримиримы, - насмешливо писал по этому поводу Генрих Гейне. - ...от уничтожения оптимизма немецкий Панглос потерял очень много и долго искал подходящего по утешительности учения, пока гегелевское изречение: "все действительное - разумно", не вознаградило его до некоторой степени"1.
1 (Генрих Гейне. К истории религии и философии в Германии. В книге: Г. Гейне. Полное собрание сочинений, т. VII. М.-Л., 1936, стр. 85. )
В этих словах Гейне подмечена одна из характернейших черт исторического развития немецкой философии от Лейбница до Гегеля - поиски метафизического оправдания феодально-юнкерского государства.
"Петербургские руссы" были записаны в университетскую книгу 17 ноября 1736 года.
Марбургский университет состоял тогда из четырех "коллегий", или факультетов, занимавших несколько зданий. Самое старинное с церковью, построенное еще в XIII веке, занимал богословский факультет. Медицинская и философская коллегии ютились под сводами бывшего францисканского монастыря, где помещалась университетская библиотека, а в многочисленных кельях жили студенты- стипендиаты. В просторном и внушительном здании, принадлежавшем некогда доминиканскому ордену, расположился юридический факультет. Здесь же находилась зала совета профессоров. Для студентов в отдельном доме была устроена общая столовая. Но большинство студентов предпочитало столоваться в частных домах бюргеров, где они проживали, или проводить время в маленьких погребках, или "кнейпах".
Немецкие студенты носили бархатные цветные камзолы, густо напудренные парики с "кошельком" для косы, низкие башмаки с блестящими стразовыми пряжками, шелковые чулки и небольшие шпаги. Длинные трубки, подбитые глаза и иссеченные шрамами сонные лица - таков был привычный облик будущих юристов и богословов.
Немецкие студенты считали своим долгом бушевать и безобразничать. Они ходили шумными ватагами по городу, врывались в церкви во время свадеб и похорон, разбивали купеческие лавки и погреба, устраивали по ночам кошачьи концерты, били стекла в домах, задирали прохожих. Во время уличных схваток созывали на помощь колокольным звоном. Набат не умолкал над городом во время событий вроде избрания проректора или выборов нового члена в ратушу.
В 1727 году торжественно праздновалось двухсотлетие Марбургского университета. Академическая летопись с удовлетворением отметила, что это празднество прошло на редкость чинно и благопристойно, без всяких бесчинств и неприятностей. "В зале обедало около пятисот человек, господа студенты веселились вдоволь, но не произошло ни малейшего несчастья, ни даже беспорядка, за исключением только того, что все стаканы, бутылки, столы, скамьи и окна были разбиты вдребезги, что сделало убытку на двести талеров". В остальном же праздник прошел на удивление благополучно.
Немецкие студенты полагали, что таким путем они проявляют свою независимость и презрение к умеренности и аккуратности немецких бюргеров, для которых они измыслили прозвище "филистеров".
Неказистое существование немецкого бюргерства, скудный и замкнутый образ жизни, постоянный страх и стыд перед нуждою, невыносимая запуганность, мелочность и скопидомство, крайняя ограниченность кругозора раздражали молодых людей, полных сил и беспокойного недовольства окружающей жизнью. Но их "бунт" против мещанского уклада не шел дальше пьяных дебошей и чаше всего был лишен даже самой малой дозы социального и политического протеста. Перебесившись и вдоволь постращав миролюбивых бюргеров, почивающих в пуховых перинах и ватных колпаках, немецкие студенты сами становились законопослушными и ограниченными филистерами.
Наделенный кипучей и необузданной натурой, русский помор Ломоносов был на голову выше этих немецких зауряд-студиозусов. Он умел ревностно поглощать знания, смело углубляться в не изведанные еще области науки. В его уме постоянно теснились вопросы, которые даже не возникали у других студентов. Ломоносов приехал на чужбину с огромным желанием учиться. Ему предстояло получить серьезную теоретическую и практическую подготовку для дальнейшей деятельности на родине в качестве "горного офицера". Данная ему еще в Петербурге инструкция гласила:
"К получению желанного намерения ничего не оставлять, что до химической науки и горных дел касается, а при том учиться и естественной истории, физике, геометрии и тригонометрии, механике, гидраулике и гидротехнике. Объявленным наукам учиться ему у тамошнего советника правительства г. Вольфа и требовать от него при всех случаях совета, а к нему о том же писано, и впредь письменная пересылка с ним содержана быть имеет".
Но Вольф не торопился с обучением присланных к нему студентов. Он полагал, что им надо еще приобрести основательные знания немецкого языка, чтобы слушать его лекции. Инструкция вменяла им в обязанность стараться "о получении такой способности в русском, немецком, латинском и французском языках, чтобы они ими свободно говорить и писать могли, а потом учиться прилежно рисованию". Кроме того, как заправские студенты, они намеревались обучиться фехтованию. Учителей им пришлось подыскивать самим. Но с первых же шагов за границей русские студенты показали, что они вполне отдавали себе отчет в том, что им нужно, и умели критически отнестись к достоинствам своих учителей. Они договорились с местным медиком Конради, что он будет вести с ними теоретические и практические занятия по химии и объяснит им основы этой науки. Студенты скоро раскусили, что имеют дело не с настоящим ученым, и через три недели смело отказались от его лекций.
Это заставило Вольфа поближе присмотреться к диковинным русским молодым людям. По его совету. они стали слушать лекции по математике и химии у профессора Дуйзинга, читавшего на медицинском факультете, где ютилась химия. Впоследствии (в июле 1739 года) Ю. Дуйзинг письменно засвидетельствовал, что "весьма достойный и даровитый юноша Михаил Ломоносов, студент философии... с неутомимым прилежанием слушал лекции химии, читанные мною в течение 1737 года, и... по моему убеждению, он извлек из них немалую пользу". Однако Дуйзинг, занимавшийся химией применительно к медицине и преподававший ее по устаревшим учебникам, был целиком во власти как раз тех самых научных предрассудков и порочных методов, которые и мешали химии стать подлинной наукой. Он не мог дать Ломоносову ни теоретических оснований, ни ясной перспективы того пути, по которому должно пойти развитие химической науки. То и другое Ломоносову пришлось находить самому. Возможно, что любознательный Ломоносов, посещая занятия Дуйзинга, приобщился и к различным другим предметам, преподаваемым на том же факультете, и бывал в анатомическом театре.
Наибольшее значение для Ломоносова имели лекции Христиана Вольфа, начавшего систематические занятия с русскими студентами уже с 1737 года. В сентябре 1737 года Вольф уже сообщает в Петербург об их первых успехах: "Виноградов и Ломоносов начинают уже говорить по-немецки и довольно хорошо понимают то, о чем говорится... Стали они также учиться рисованию, которое им пригодится в механике и естественной истории. Зимой они будут слушать экспериментальную физику, причем я тут же всякий раз намерен указывать им, на что именно следует обращать внимание при таких экспериментах".
Вольф вел занятия по самым разнообразным предметам. Помимо логики, философии, метафизики, права, он читал универсальный курс математических наук, включающий теоретическую физику, механику, оптику, гидравлику, архитектуру, фортификацию и даже пиротехнику. Вольф с необычайной гордостью объявлял свой метод "математическим" и применял "простые эвклидовы методы" решительно всюду: не только в технических науках, но даже и в богословии и юриспруденции. Все вопросы Вольф излагал в виде "математических теорем" с "доказательствами", многочисленными "определениями", "изъяснениями", пестревшими ссылками на предыдущие параграфы. Это был чисто внешний, логический (априорно-догматический) метод изложения, который, разумеется, никак нельзя отождествлять с математическим методом, применяемым в современном естествознании. Что же касается самой математики, то и она имела для него существенное значение не столько своим содержанием, сколько своими логическими возможностями. "Не математическая истина, а порядок, в котором она основательно познана, является средством к усовершенствованию человеческого разума", - утверждал он. В качестве образца, что представлял иногда собой на практике "строго математический метод" Вольфа, приведем несколько параграфов из его книги "Начальное основание математических искусств" (глава "Строительное искусство"):
"2. Определение.
§ 2. Под строением мы разумеем пространство, которое искусственно ограничено, чтобы надежно и без помех произвести на нем известные сооружения.
3. Определение.
§ 3. Строение называют прочным, когда нет опасности, что оно развалится или через короткое время благодаря употреблению ухудшится и придет в негодность.
1. Аксиома.
§ 12. Каждое строение должно быть воздвигнуто прочным (§ 3).
2. Аксиома.
§ 13. О долговечности строения судят по продолжительности времени, в течение которого сохраняются все сооружения, в нем предпринятые.
3. Аксиома.
§ 14. Всякое строение должно быть сооружено удобным.
9. Определение.
§ 25. Под строительным материалом мы разумеем все то, что действительно употребляется при строении, как то: дерево, черепица, камень, песок, известь.
1. Добавление.
§ 26. Для предпринимаемого строения надлежит выбирать долговечный материал (§ 12).
3. Добавление.
§ 28. Ежели дерево не сухо, то оно высыхает в строении. А когда оно высыхает, то коробится, перекашивается и дает трещины. И по этой причине строение ухудшается. Того ради дерево для строения должно быть сухо (§ 26).
2. Задача.
§ 29. Заготовить дерево для строения.
Решение.
1. С осени подрубить деревья с одной стороны до сердцевины.
2. С конца декабря до середины февраля, когда дерево имеет меньше всего соков, срубать их до конца (§ 28)".
Вольф придерживался подобного изложения из принципа. Он был убежден, что все человеческое знание можно вывести логическим путем из первоначальных элементарных оснований и небольшого числа бесспорных аксиом. Его стремление превратить каждый самый мелкий вопрос в непреложную "вечную" истину, развернуть логическую цепь доказательств, простирающуюся "а все уголки жизни, было связано с общим метафизическим характером его системы.
В результате Вольф как бы изобрел "новую схоластику", которая была не только тесно связана со старой религиозной схоластикой, но и стремилась вобрать в себя материал новой опытной науки. Он не только не осуждал эклектическое смешение разных теорий, но старался включить в свою "систему" на равных правах обрывки различных учений, наскоро согласовав их между собой с помощью поверхностных логических рассуждений, тянущихся тонкой цепочкой от параграфа к параграфу его многочисленных книг и сочинений. Он сам себя называл философом, "который не присягает ни одному знамени", а лишь испытывает и удерживает то, что "согласуется между собой в разуме".
На практике это часто сводилось к унылому и водянистому изложению избитых истин. Один остроумный современник Вольфа писал по этому поводу в 1740 году, что вольфовское стремление "свести все к самым начальным основаниям разума" напоминает ему детскую игру в "запечатанные коробочки", которые искусно вложены одна в другую. "Когда же, набравш