Новости Библиотека Учёные Ссылки Карта сайта О проекте


Пользовательский поиск





предыдущая главасодержаниеследующая глава

IV. Спасским школы

 "Не мало имеем свидетельств, что 
в Росии толь великой тьмы невежества 
не было какую представляют 
многие внешние писатели".

М В. Ломоносов.

В Москве, в Китай-городе, на Никольской улице, стояло тяжелое, насупившееся здание, увенчанное или, скорее, придавленное церковью с небольшой колоколенкой - Заиконоспасский монастырь. Маленькие, почти квадратные окна врезаны в такие толстые стены, что, казалось, сквозь них все равно не проникал дневной свет. Здесь-то и расположилась Славяно-греко-латинская Академия, а в просторечии "Спасские школы" - старейшее высшее учебное заведение Московского государства, основанное в 1685 году.

Жизнь не проходила мимо старых стен Заиконоспасского монастыря. Здесь жива была память о Петре. Спасские школы принимали деятельное участие во всех торжествах, которые устраивались в Москве в честь петровских побед.

Петр "шествовал" с войском, славными участниками своих дел, овеянными дымом прошедших сражений. Несли знамена, вели пленных и везли трофеи. Гремели трубы и фанфары. Раздавались пушечные салюты и громогласные "виват". Хоры певчих исполняли "многая лета", сливавшееся со звоном московских колоколов. Ученики Академии, в белых стихарях, с венками на головах и ветвями в руках, провозглашали "осанна", пели торжественные "канты" и говорили поздравительные "орации".

По пути следования Петра воздвигали триумфальные ворота, арки и обелиски, украшенные множеством всевозможных "симболов" и "эмблем" и различными надписями на русском и латинском языках, На огромных транспарантах были изображены рыкающие львы, огнедышащие драконы, змии с отверстыми пастями, тритоны с трезубцами, причудливые мифологические образы, которые так нравились Петру.

Сам Петр обычно изображался в виде какого-либо героя античных сказаний, чаще всего "Российского Геркулеса". В ноябре 1703 года, при возвращении Петра в Москву после взятия Ямбурга и Копорья, на одной из картин была изображена прекрасная дева Андромеда, привязанная на съеденье морскому зверю. Герой Персеуш (Персей), победив зверя, устремляется на освобождение Андромеды со словами, изображенными на ленте, вьющейся по картине: "и сии узы растерзаю". Андромеда знаменовала Ижорскую землю, отторгнутую Швецией. Картина должна была показать, что Петр ведет не завоевательную войну, а стремится лишь возвратить России то, что ей всегда принадлежало.

Все эти аллегорические картины и надписи сочиняли в Московской Академии. А так как они не были понятны московскому зрителю, то в Спасских школах составляли к ним еще и пространные толкования, выходившие ко дню торжества печатными брошюрами. Так, например, в 1709 году по случаю Полтавской победы была выпущена архимандритом Иосифом Турборейским, "со всею еллино-славяно-латинскою Академией", внушительная книжка, озаглавленная "Политиколепная Апофеосис" и снабженная прекрасной гравюрой, изображающей Петра в виде всадника в лагах, который поражает копьем змия (Мазепу) и попирает льва (герб Швеции).

В Академии же сочиняли и приветственные "канты", перекладывали их на музыку и, наконец, давали целые театральные, представления, прославлявшие Петра, как "российский своея державы обоснователя, расширителя, защитника". В этих пьесах наряду с лицами, известными по библии и евангелию, выступали языческие божества - Беллона, Марс, Фортуна, Вулкан. Авторитет церкви, громкие имена пророков и святых, античные боги и герои - все должно было служить для возвеличения петровских реформ или оправдания его политики. Тягучее аллегорическое действие перемежалось грубоватыми интермедиями, в которых бурсаки давали волю своему юмору и где не обходилось без потасовки.

Петр охотно посещал Заиконоспасский монастырь, бывал на диспутах и представлениях, давал различные поручения наставникам Академии (чаще всего по переводу научных и технических книг на русский язык).

Петр обратил внимание на это учебное заведение и даже помышлял о преобразовании его в своего рода политехническую школу. Он прямо сказал патриарху Андриану, что школа эта царская, а не патриаршая и надобно, чтобы из нее выходили люди "во всякие потребы - в церковную службу и в гражданскую, воинствовати, знати строение и докторское врачевское искусство".

Но Спасские школы остались духовной школой и сохранили свой схоластический характер. Впрочем, они не были чужды умственному движению. Феофилакт Лопатинский, читавший в 1704 году в Академии курс физики по Аристотелю, упоминал в своих лекциях и Декарта. Обращаясь, к своим слушателям, он говорил:. "Мы уважаем всех философов и преимущественно Аристотеля, однако, не утверждаясь на древних мнениях, но желая узнать чистую истину, не полагаемся ни на чьи слова; философу свойственно доверять больше разуму, чем авторитету... Ум был не у одного Платона или Аристотеля". Все это, однако, не снимало печати отсталости со Славяно-греко-латинской Академии, и Аристотель не переставал в ней главенствовать и служить основой мировоззрения.

Академия делилась на восемь классов: четыре низших, которые назывались фара, инфима, грамматика, синтаксима, два средних - пиитика и риторика, и два высших - философия и богословие. В низших классах учили латыни, славянскому языку, нотному пению, преподавались начатки географии, истории и математики. В средних учили красноречию, ораторскому искусству и литературе. В высших классах, наряду с логикой и философией, слушатели получали скудные и старомодные сведения по психологии и естественным наукам, рассматриваемым попутно с физикой.

Число учеников в Академии в среднем составляло около двухсот. Состав их был весьма пестрый. Тут можно было встретить и дворянских недорослей и молодых монахов, детей беднейшего приходского духовенства и детей посадских, стряпчих, солдат, мастеровых, типографских рабочих, новокрещенных татар, даже "богаделенных нищих". Согласно составленной в Синоде ведомости на 1729 год, в Академии числилось 259 учеников, среди них числилось три шляхтича, к духовенству (в том числе церковнических детей) принадлежало 95 человек, солдатских детей было 79, мастеровых - 25, подьяческих - 21, посадских - 11, различных служителей - 9, приказных сторожей - 4, лекарей - 2, матросских - 1 и т. д.

Старший современник Ломоносова, знаток горного дела, географ, этнограф и историк, Василий Никитич Татищев оставил весьма пренебрежительный отзыв о Московской Академии. По его словам, "язык латинский у них несовершен", классических авторов - Ливия, Цицерона, Тацита - не читают, "философы их куда лучше, как в лекарские, а по нужде аптекарские ученики годятся", "физика их состоит в одних званиях или именах, новой же и довольной, как Картезий, Малебранш и другие преизрядно изъяснили, не знают". "И тако в сем училище, - заключает Татищев, - не токмо шляхтичу, но и подлому научиться нечего, паче же что во оной больше подлости, то шляхтичу и учиться не безвредно".

Татищев требует введения широкого светского образования, но исключительно для дворян. Его раздражает не только система преподавания, но главным образом социальный состав. Московской Академии, где училось слишком много "подлости". Это повлияло и на всю оценку школы. При всей неудовлетворительности Академии обучавшаяся там "подлость" выносила из нее куда больше, чем подозревал Татищев! "Шляхетское" же пренебрежение надолго затемнило роль Академии в образовании русской демократической интеллигенции и демократических традиций русской науки!

* * *

В начале января 1731 года Ломоносов добрался до Москвы. Первую ночь он проспал в "обшевнях" - больших санях-розвальнях - в рыбном ряду. Проснулся раньше всех в тревоге и беспокойстве, даже всплакнул, но быстро огляделся, нашел земляка, не то приказчика, не то дворецкого, по фамилии Пятухнн, хорошо знавшего город и водившего знакомство с монахами.

Ломоносов поселился у него, сунулся в Цифирную школу, что была в Сухаревой башне, но ему этой "науки показалось мало". 15 января он подал прошение о зачислении в Славяно-греко-латинскую Академию. Паспорт, который был у него на руках, не мог ему пригодиться. Указом Синода от 7 июня 1728 года предписывалось "помещиковых людей и крестьянских детей, также непонятных и злонравных, отрешить и впредь таковых не принимать". И Ломоносову, чтобы попасть в заветные стены, пришлось скрыть свое происхождение и назвать себя сыном холмогорского дворянина. Ректор, архимандрит Герман (Копцевич), убедившись на словесном допросе в светлом разуме претендента, почел за благо поверить ему на слово. И вот, не смотря на свой возраст, Ломоносов был зачислен в самый младший класс, так как еще вовсе не разумел латыни.

Новодвинская крепость. Рисунок начала XVIII века
Новодвинская крепость. Рисунок начала XVIII века

Заиконоспасский монастырь в Москве
Заиконоспасский монастырь в Москве

Наставником латинского языка в младших классах Академии был уже известный нам бывший "парижский студент" Тарасий Посников. К нему-то и попал прежде всего Ломоносов. Посников не мог не обратить внимания на горячего и упрямого помора, пришедшего пешком за наукой в Москву Он знал, что судьба забросила его друга Ивана Каргопольского в Холмогоры, и, несомненно, справлялся о нем у Ломоносова...

Тарасий Посников представлял собой весьма необычную фигуру среди учителей Академии. Он был единственным "светским", или "бельцом", как его называли, и ни за что не хотел принимать монашества, хотя это открывало путь к преподаванию в старших классах. Посников одним своим видом мозолил глаза начальству, и его настойчиво выживали из Академии, Списки учителей и распределение их по классам ежегодно утверждались Синодом. Это создавало постоянную угрозу для Посникова, но он отчаянно защищался.

В июне 1728 года Посников обратился в Синод с прошением, в котором объяснял, что ректор задумал выписать из Киева пять монахов, чтобы определить их учителями, о чем уже получил указ Синода. Вот Посников и опасается, как бы от этого не произошло для него "какой пертурбации". Опасения были не напрасны. Представляя свои соображения на 1729 год, ректор Герман Копцевич предложил отчислить от преподавания "светского" Посникова и назначить на его место в фару Ивана Лещинского, уже давшего обещание постричься в монахи. "А Посников желания монашества не имеет, - писал ректор, - у нас же многие послушания, которые отправлять мирским неприлично" "К сему ж мирским и кроме сего многие места могут найтись свободные для службы, намекал он далее, - могут поступить в воинский чин и в приказы", "а в монахи произшедшим здесь един сей путь", то-есть в наставники.

Но ни выжить, ни определить в "воинский чин" Посникова не удавалось. Он держал себя безупречно и отлично знал свое дело После двукратной жалобы Посникова Синод был вынужден 15 сентября 1729 года вынести решение: "быть ему учителем по прежнему, понеже он был в учении на коште казенном и в Академии обретается учителем с 1726 года беспорочно". Но его не оставили в покое, и еще в 1735 году Посникову снова приходилось жаловаться, что "ему, бедному Великия России сыну, где главу преклонить и прибежище иметь и в каких школах трудиться не указано", и даже ездить в Петербург, чтобы восстановить свои права1.

1 (Только в 1744 году начальству Академии удалось избавиться от него. Посников был назначен преподавателем латыни в семинарию в городе Вязьме, куда учеников набирали насильно "Лукавые" вяземцы, как доносил управитель архиерейского дома, трижды поджигали Посникова и, наконец, ограбили и избили до полусмерти с криками: "Не заводи семинарии!")

Этот упрямый горемыка, вынужденный цепляться за свое место из-за куска хлеба, не ладивший с монахами и не пожелавший принять "ангельского чина", ожесточенно боровшийся за свои права, как бы олицетворял собой дух непокорности и протеста, не умиравший в бурсах.

Нет никакого сомнения, что он принял самое горячее участие в талантливом юноше и сумел ободрить его и помог ему быстро овладеть латынью.

* * *

Блестящие способности Ломоносова скоро проявили себя с полной силой. Не прошло и полугола, как его перевели из низшего класса во второй и в том же году - из второго в третий класс. А через год он стал настолько силен в латинском языке, что мог сочинять на нем небольшие стихи.

"Дома между тем долго его искали и, не нашел, почитали пропадшим". Его искали по всей округе, покуда не воротился с последними зимними лошадьми обоз, и приказчик сказал, что Михайло остался в Москве и просит о нем не сокрушаться.

Жить и учиться в Спасских школах Ломоносову было трудно. При школе не было общежития. Небольшой каменный флигель занимали ректор и префекты. Учителям были отданы тесные кельи. А учеников и вовсе поместить было некуда. Некоторые из них "обретались" у знакомых монахов и за то, что убирали и подметали их кельи, получали право ночевать где-либо в уголке или в сенях, другие же ютились в различных трущобах города. Школярам полагалось выдавать мизерное "жалованье". В краткой автобиографической записке, составленной Ломоносовым в начале 1754 года, он сообщает: "В московских Спасских школах записался 1731 года, января 10 числа Жалованья в шести нижних школах получал по три копейки на день. А в седьмой четыре копейки на день". Но и это скудное жалованье, выдававшееся раз в месяц тяжелыми медяками, подолгу задерживали. Сохранилось известие, что как раз в 1732 году жалованье не выдавалось ни ученикам, ни учителям вовсе, так что многие ученики "претерпевали глад и хлад, от школ поотставали".

Вся обстановка в Академии наводила уныние и скорее отвращала, чем приохочивала к наукам. От учеников требовали не столько разумного, сколько дословного заучивания всего преподаваемого. Учебников почти не было, учились по рукописным тетрадкам и записям лекций, которые передавались из класса в класс. Ученики должны были покупать бумагу за свой счет, а это было им не по карману. Вместо карандашей писали свинцовыми палочками, которые делали из расплющенной дроби. Осенью ученики Академии устремлялись к московским прудам и речкам, где паслись стада гусей, и собирали перья, которые им потом и служили весь год.

В полутемных классах с низкими потолками было холодно и смрадно. На некрашеных длинных скамьях обтрепанные ученики в нескладных длиннополых полукафтаньях долбили латинские спряжения или правила риторики. Учеников приучали говорить по-латыни между собой, для чего прибегали ко всяким побудительным средствам. В Киевской Академии, например, был введен так называемый "калькулюс". Начиная с класса грамматики, ученику, если он допускал ошибку или сбивался с латыни на родную речь, вешали на шею бумажный свиток, вложенный в небольшой футляр. Обладатель такого украшения должен был, в свою очередь, кого-нибудь словить на ошибке и сбыть ему постыдный "калькулюс". Тот, у кого сверток оставался на ночь, подвергался насмешкам, а то и наказанию. "Калькулюс" применялся и в Московской Академии во времена Ломоносова.

Но главным педагогическим средством оставались розги. В Спасских школах секли нещадно. Полуголодные ученики, из которых многие по великовозрастности не отличались от Ломоносова, скучали и балбесничали. Ученики "до драки скоры". За различные продерзости их ставили коленями на горох, "смиряли шелепами", наказывали плетьми и лозами, били "кошками" и даже сажали на цепь. Поощрялись доносы и наушничество.

Спасские школы стояли в самой оживленной и торговой части города, рядом с Красной площадью, где шел оживленный торг из палаток, телег, навесов, в развал и в разнос. Нараспев, с прибаутками зазывали сбитенщики и лотошники отведать их незамысловатые лакомства: жирные подовые пироги, рубцы, студень, оладьи и блины, тут же поедаемые на торгу, связки баранок, дешевую брагу. Ученики, чтобы перехватить копейку, кололи дрова, подметали дворы, таскали воду, читали по покойникам, писали неграмотным письма и, затосковав от такой жизни, отводили душу в разгульном веселье.

Но ни нужда, ни соблазны улицы, ни уговоры товарищей не отвратили Ломоносова от науки. Ничто не могло сломить его волю к знанию. "Обучаясь в Спасских школах, - писал впоследствии Ломоносов, - имел я со всех сторон отвращающие от наук пресильные стремления, которые в тогдашние лета почти не преодоленную силу имели. С одной стороны, отец, никогда детей кроме меня не имея, говорил, что я, будучи один, его оставил, оставил все довольство (по тамошнему состоянию), которое он для меня кровавым потом нажил, и которое после его смерти чужие расхитят. С другой стороны, несказанная бедность: имея один алтын в день жалованья, нельзя было иметь на пропитание в день больше как на денежку хлеба и на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и другие нужды. Таким образом жил я пять лет и наук не оставил. С одной стороны, пишут, что, зная моего отца достатки, хорошие тамошние люди дочерей своих за меня выдадут, которые и в мою там бытность предлагали; с другой стороны, школьники, малые ребята, кричат и перстами указывают: смотри де какой болван в двадцать лет пришол латине учиться"1.

1 (Письмо к И. И. Шувалову от 10 мая 1753 года В книге: М. В. Ломоносов. Сочинения, т. VIII. М.-Л., 1948, стр. 124-125. )

Ломоносов покинул родину не от безотчетного желания юности изменить свою судьбу, не от беспросветной нужды, гонящей куда глаза глядят, а сознательно и обдуманно, повинуясь неудержимому стремлению к науке, ради которой он пошел на лишения и подвиг.

Спасские школы вовсе не были лишены образовательного значения. В так называемых словесных классах пиитики и риторики Ломоносов основательно познакомился с лучшими образцами латинской и греческой поэзии и ораторского искусства. Преподаватель риторики Порфирий Крайский приводил на своих лекциях много примеров из-латинских писателей. В качестве образцов для заучивания ученикам рекомендовались Вергилий, Овидий, Ювенал, Гораций, Марциал, Сенека, Плавт и Теренций. На уроках звучали имена Аристотеля, Платона, Тибулла, Катулла, Плутарха и, наконец Петрарки и Торквато Тассо. Конечно, для многих бурсаков все эти имена оставались пустым "звоном". Но не таков был Ломоносов.

Крайский прививал ученикам любовь и уважение к книге и давал подробные советы: "как, каких и на какой конец должно читать авторов". "Лучше прочитать немногое со вниманием и пользою, чем многое бегло и бесполезно". "Чтобы получить совершенную пользу от чтения книги, начинай чтение не с середины, а с самого начала, даже с посвящения и предисловия, и не допускай в чтении перерывов" (то-есть пропусков). Он советует непременно делать выписки из книг: "Записывай, что вычитал достойного замечаний у ораторов, историков и поэтов, чем можешь воспользоваться в свое время и в своем месте. Ибо не все мы имеем память Сенеки, который если что прочитал, то никогда не забывал прочитанного и был сам себе библиотекой".

Каждый, кто хочет получить пользу от чтения книг, наставлял Крайский, должен "сделать две тетрадки или одну, разделив ее на две части: в одной должно отмечать редкие слова, точно выражающие предмет, метафоры, пословицы, обороты речи, в другой - примеры, обряды, и нравы народов, состояние государств, редкие случаи, предзнаменования, остроумные басни, символы, эмблемы, иероглифы, важные сентенции, апофегматы1 и иное в этом роде. Оставь также достаточные поля в тетрадке и на них отмечай предметы, достойные внимания; к этим отметкам сделай потом алфавитный указатель с обозначением страниц, - таким образом легко отыщешь, что нужно". И надо полагать, что эти советы, по крайней мере для Ломоносова, не пропадали даром. Мы знаем, что Ломоносов настолько увлекался вопросами риторики, что в конце своего пребывания в Московской Академии, в 1734 году, сам составил, литературно обработал и переписал обширный курс риторики в 246 страниц большого формата, использовав в нем появившиеся к тому времени в России различные учебные руководства.

1 (Апофегматы - старинное название пословиц.)

Учитель пиитики Федор (Феофилакт) Кветницкий в 1732 году в составленном им руководстве подробно излагал основы стихосложения, приводил занимательные сведения о различных искусственных формах стиха, бывших в большом ходу в старинной школярской поэзии - акростихе, хроностихе, стихе "эхо", "ракообразном" и других. И все же при этом ронял замечания, что подобные стихи удовлетворяют "более куриозности, чем пользе". "Поэзия, - объяснял Кветницкий, - есть искусство о какой бы то ни было материи трактовать мерным слогом, с правдоподобным вымыслом для увеселения и пользы слушателей". Он указывал на необходимость вымысла, под которым разумел поэтическое воображение, сопряженное с верностью действительности: "Вымысел - необходимое условие для поэта, иначе он будет не поэт, а версификатор. Но вымысел не есть ложь. Лгать значит итти против разума. Поэтически вымышлять значит находить нечто придуманное, то-есть остроумное постижение соответствия между вещами несоответствующими".

Занятия пиитикой и риторикой сблизили Ломоносова и с поэтической практикой. Писание стихов в тогдашней Академии считалось не столько "творчеством", сколько умением, своего рода высшим признаком образованности. Сочинение стихов и различных "ораций", диалогов и сцен на латинском и "словенском" языках входило в учебную программу. К этому времени относятся и первые стихотворные опыты Ломоносова.

До нас дошли шуточные "Стихи на туясок", написанные Ломоносовым "за учиненный им школьный проступок":

 Услыхали мухи 
 Медовые духи, 
 Прилетевши сели, 
 В радости запели, 
 Егда стали ясти, 
 Попали в напасти, 
 Увязли бо ноги, 
 Ах плачут убоги: 
 Меду полизали, 
 А сами пропадали1.

1 (Стихотвореньице это примыкает к школярской поэзии на близкие темы: "Смерть и похороны комара", "Муха тонет и ее похороны" и т. д. - произведениям, известным иногда под именем "Киевокалекских", широко проникших в фольклор, а может быть, и находящихся в связи с народной шуточной обрядностью ("Похороны мухи").

- Туяс - название распространенной поныне на севере лубяной раскрашенной посуды в форме стакана или ведерышка с крышкой. У некоторых биографов Ломоносова это северное слово вызывает недоумение. У Пекарского (со ссылкой на Даля) "туяс" объяснен как "неумный бестолковый человек". Надпись же Ломоносова имеет в виду, не сомнено, посуду с мёдом, возможно даже чей-нибудь гостинец. )

Овладев Латынью и ознакомившись с латинской поэзией, Ломоносов принялся самостоятельно изучать греческий язык, который тогда в Спасских школах не преподавали.

Значение Московской Академии для умственного развития Ломоносова заключалось не только в том, что он основательно изучил латынь, которая в то время была преддверием всех наук; не менее важно, что для него не пропал культурно-исторический опыт, накопленный к тому времени в России. Ломоносов хорошо знал лучшие образцы древнерусского проповеднического искусства, опиравшегося на многовековую национальную традицию. Древнерусская книжность, знакомая Ломоносову еще на севере, теперь была открыта для него во всем своем разнообразии.

* * *

В Заиконоспасском монастыре, в трапезе, у средних ворот, по левую сторону, виднелась надгробная плита, по сторонам которой были воздвигнуты две большие каменные доски. На досках была вырезана длиннейшая надпись. Успевшие потускнеть позолоченные славянские буквы тесно лепились друг к другу, образуя состоявший из 24 двустиший "Епитафион", начинавшийся словами:

 Зряй, человече! сей гроб, сердцем умилися, 
 О смерти Учителя славна прослезися. 
 Учитель бо зде токмо един таков бывый...

Это была могила прославленного стихотворца и филолога Симеона Полоцкого, чью "Рифмотворную Псалтирь" читал и учил наизусть Ломоносов еще у себя на родине. В Спасских школах, тогдашнем центре литературной образованности, Ломоносов получил возможность широко познакомиться со всем наследием старинной силлабической поэзии.

Это была поэзия феодальных верхов, пронизанная схоластикой и религиозными представлениями, однообразная и довольно скудная по своему идейному содержанию. Торжественно-медлительное течение стиха с нарочито затрудненным и непривычным порядком слов, затейливые аллегории, предполагающие знакомство с греческой и римской мифологией и христианской символикой, как нельзя лучше отвечали целям создания велеречивого панегирика царствующему дому. Панегиристы XVII века, в первую очередь Симеон Полоцкий, отождествляли воспеваемое ими "счастливое царство" с самим небом, окружали главу феодального государства неземным сиянием, постоянно сравнивали его с солнцем, освещающим своими лучами весь мир. "Небом сей дом аз днесь дерзаю звати", - восклицал Полоцкий, обращаясь к семье Алексея Михайловича. Даже царский дворец со слюдяными окошками, построенный в Коломенском, он воспевает, как жилище небожителей, подобие самого рая:

 А злато везде пресветло блистает, 
 Царский дом быти лепота являет... 
 Едва светлее рай бе украшенный, 
 Иже в начале богом насажденный... 
 Окна, яко звезд лик в небе сияет, 
 Драгая слюдва, что сребро блистает...

По словам панегириста, имя Алексея Михайловича слышится в самых далеких странах, даже там, где стоит престол Нептуна и златовласый Титан пускает своих коней. Слава его достигла не только Геркулесовых столпов, но и "стран Америцких".

Но не только придворная лесть наполняла панегирики Симеона Полоцкого. Они отражали рост необъятного Русского государства. За абстрактной фигурой "самодержца" встает славная и непобедимая Русская земля - предмет гордости и восхищения поэта.

 Глава ти небес самых достизает, 
     простертость крилу весь мир окривляет. 
 Ногами скиптры царьские держищи 
     в море, на земли властелно стоиши...1

1 (Сравни образ России, которая, главой "коснувшись облаков", "конца не зрит своей державе", в оде Ломоносова.)

В мертвенные формы феодально-придворной поэзии, выросшей из школьных схоластических риторик, постепенно проникало новое содержание, отражавшее историческое развитие страны.

Процесс этот совершался довольно медленно. И еще Петру I для пропаганды и объяснения своей политики приходилось довольствоваться бледными порождениями "школярской поэзии", совершенно не соответствовавшими ни размаху, ни значению происходивших преобразований.

18 мая 1724 года в Москве по случаю коронации Екатерины I учениками Хирургической школы при московском Госпитале, сплошь состоявшими из воспитанников московской Славяно-греко-латинской Академии, была разыграна "комедия", называвшаяся "Слава Российская"1.

1 ("Комедия" эта сохранилась в рукописи. Она была впервые опубликована М. И. Соколовым в "Чтениях в Обществе Истории и Древностей Российских при Московском университете" (1892, кн. 2).)

Петр и Екатерина были на этом спектакле, насыщенном самым злободневным политическим содержанием. Представление давалось в узком, невзрачном сарае, скудно освещенном двумя десятками сальных свечей, поставленных в лубяные стаканы. Сцена не поднималась над уровнем пола и была отделена простой холщовой занавесью. Декораций не было. Исполнители выходили на сцену медлительной поступью, в которой было строго предусмотрено каждое движение. Чтобы передвинуться с места на место, нужно было сперва отвести выдвинутую вперед ногу несколько назад, потом снова выдвинуть ее вперед, но дальше, чем она стояла раньше, затем сделать шаг второй ногой и снова выдвинуть первую вперед. После четырех шагов надо было сделать небольшую паузу.

Какова поступь, такова была и речь: размеренная и плавная декламация с хорошо рассчитанными повышениями и понижениями голоса. Русские силлабические стихи (с небольшим числом украинизмов) перебивались латинскими, заимствованными из "Энеиды" Вергилия. В первом действии являются античные божества - Нептун, Марс и Паллада, которые обещают России свою помощь. Нептун, вооруженный позолоченным трезубцем, в косматом парике из пакли и мочалы, провозглашал:

 На водах тебе храбро буду помогати, 
 Пропасти вси безбедно начнешь преплывати, 
 Убоятся тя врази, не сотеорят драки, 
 Егда мои распущу на галерах флаки...

Богиня мудрости Паллада возвещала, что когда "процветут многи науки в России", посрамятся все "враждебницы" (вражеские державы). Марс вручал России вместо венца воинский "шишак" (шлем), щит и меч и говорил, что теперь ее ожидают только веселые дни.

Затем являлись аллегорические фигуры, изображавшие державы, воевавшие с Россией при Петре - Турция, Персия, Швеция. Они похваляются своей силой, богатством, превосходством на суше и на море. Швеция объявляет:

 Стати не может никто со мною в раздоре 
 Ниже в сухопутий, но ниже на море.

В следующем явлении они уже признают мощь России и заключают с нею мир. "Марс безоружен опочивает". Персия объявляет во всеуслышание о неслыханных успехах России:

 Войска так регулярна не было и флота, 
 Славнейша Петербурха, не было Кроншлота. 
 Тем твоя днесь, Роосие, героична сила 
 Твоя слава Персию зело убедила

В том же духе высказываются Польша и Швеция, которые желают жить в мире с Россией: Одна Турция продолжает похваляться и "в раздоре отходит" от прочих держав:

 А я ниже думаю творить сего дела, 
 Буду недругом всегда Российска предела. 
 Хоть Россия сшибла моея луны рога, 
 Откуда и слава ей воссияла многа. 

"Слава Российская" и сама Россия провозглашают, что они стремятся к миру и призывают к нему все другие народы:

 Даждь покой мечу бранну, глашает Россия. 
 Да почиет убо днесь драга твоя выя: 
 Когда Россам требе свой меч будет готовый, 
 Произнести успеет глас врагам суровый... 

Второе действие было посвящено прославлению Екатерины I, как спутницы Петра и участницы его дел, разделявшей с ним походную жизнь, позабыв "немощь женскую". "Добродетель Российскую", под которой разумеется сама Екатерина, по очереди приветствует Слава, Истина, Благочестие. Гнев, Гордость и Зависть посрамляются. В заключение "комедии" "Виктория Российская на львах грядет с триумфом".

"Слава Российская" - апофеоз петровского государства. Как ни схематично было содержание этой школьной драмы, она верно отражала основные черты петровской внешней политики и выдвигала темы, продиктованные потребностями исторического развития страны, - создание мощного флота, прославление мирного труда и насаждение наук. После смерти Петра эти темы не только не заглохли, но зазвучали громче и настойчивее.

26 декабря 1725 года на госпитальной сцене была поставлена трагедия "Слава печальная", в которой оплакивалась смерть Петра и давалась оценка всей его государственной деятельности. Трагедия прославляет Петра-правителя и полководца, чьими неусыпными трудами Россия "ныне обогащаема, почитаема, поклоняема, страшна врагам и преславна". Вспоминается основание Петербурга, флота, победы Петра. Не забыты и науки, которые он насаждал в России. Паллада восклицает:

 Не дал ли Петр России днесь архитектуру, 
 Оптику, механику, да учат структуру. 
 Музыку, медицину, да полированны 
 Будет младых всех разум и политикованны... 

В конце пьесы проходят сцены скорби и прощания с Петром. Выступают символические фигуры - Вечность, Фортуна, сама Смерть, возвещающие вечную славу Петра. Раздаются погребальные песни, прерываемые рыданиями России, в которых слышится народная причеть. Совершается "последнее целование", и гроб с телом Петра уносят со сцены. Торжественно и печально затихает последний заключительный "хор"1.

1 (С. Щеглова. Неизвестная драма о смерти Петра. "Труды отдела Древне-русской литературы" (Институт литературы Академии наук СССР), т. VI. М.-Л., 1948,)

"Слава печальная", как и "Слава Российская", невзирая на все условности школьного театра, отразила пафос петровского времени. Московские бурсаки были восторженными приверженцами Петра, хорошо понимавшими историческое значение его деятельности. Ведь и они сами на разнообразных поприщах являлись участниками и строителями нового петровского государства, прогрессивные черты которого они стремились показать на подмостках.

После смерти Петра русская поэзия продолжала отстаивать его дело. Она выходила на передовую линию борьбы за дальнейшее преобразование страны, преодоление ее исторической отсталости.

Знаменитый сподвижник Петра I, архиепископ новгородский Феофан Прокофьевич (1681 - 1736), славит технические новшества Петра, его созидательный труд. В написанных им в 1732 году стихах по поводу завершения строительства Ладожского канала, начатого Петром, говорится:

 Где Петрополю вредит проезд водный, 
 Плодоносные судна пожирая, 
 Там царским делом стал канал всеплодный. 
 Принося пользы, а вред отвращая. 
 Сим страх оставлен Ладожский безгодный1, 
 Сим невредимо пловут к нам благая.

1 (Безгодный - пустой, негодный, непригодный. )

И, наконец, появляются острые сатиры Антиоха Кантемира, смело выступившего против реакционеров и противников петровских реформ, требовавшего широкого распространения наук в отечестве и отстаивавшего завоевания передового естествознания от нападок ханжей и лицемеров. Мы не знаем, попались ли в руки Ломоносова уже в бытность его в Спасских школах "бодливые" стихи Кантемира, хотя это вполне вероятно. Первая сатира Кантемира "К уму своему", написанная им в 1729 году, ходила по рукам, в многочисленных списках. Известно также, что Феофан Прокопович "ее везде с похвалами стихотворцу рассеял". Надо полагать, что он позаботился о том, чтобы она попала и в стены Славяно-греко-латинской Академии, где у него было немало как приверженцев, так и врагов.

Идейное содержание сатиры Кантемира "К уму своему" отвечало устремлениям молодого Ломоносова. Он сам уже успел повидать немало благочестивых невежд, твердивших, что

 Расколы и ереси науки суть дети; 
 Больше врет, кому далось больше разумети.

Ломоносов на каждом шагу сталкивался с людьми, не понимавшими его влечений к научным занятиям:

 К чему звезд течение и свойства счисляти, 
 Для одного в планете пятна ночь не спати, 
 Для любопытства только лишиться покою, 
 Иша солнце ль движется или мы с землею? 

А Ломоносов сам принадлежал к числу тех, кто, по словам Кантемира, готов был "томиться дни целы", чтобы "строй мира и вещей выведать премену".

Обучаясь в Спасских школах, Ломоносов жил среди русских людей, сознававших значение петровских преобразований Ученики Академии были восторженными приверженцами Петра, сочувствовали его реформам, ждали от них блага для своей страны и улучшения своей собственной участи. Но в то же время в нем росло чувство неудовлетворенности и раздражения на многое, что он видел вокруг себя.

Учение в Спасских школах полностью не удовлетворяло Ломоносова. В нем горело неудержимое стремление к научному познанию мира Но в Спасских школах продолжали знакомить с картиной мироздания согласно взглядам Аристотеля и Птолемея, поместивших в центре вселенной шаровидную Землю, вокруг которой вращались вложенные друг в друга прозрачные сферы с прикрепленными к ним планетами и светилами. Из философских курсов можно было выловить лишь жалкие крупицы реальных естественноисторических знаний. Невнятно сообщали схоластические учебники и "тетради" о богомерзких заблуждениях и "афеизме" древних. Изредка упоминался Демокрит и даже "новые атомисты", как, например, в одном философском курсе лекций Киево-Могилянской Академии 1703-1704 года: "Новые атомисты, побуждаемые и толкаемые стимулами самоуверенности или, вернее, невежества, осмеливаются утверждать, что тела получаются из корпускул или атомов, путем перестановки корпускул, так же как из букв, упорядоченных одним образом, получается слово "amor", из них же, упорядоченных иначе, получается "Roma". Составитель лекций громит такие воззрения: "Разнообразные положения атомистов противоречат христианской православной вере, оскорбительны для всемогущества божия, лишены всякого прочного основания и произвольны".

Однако Ломоносов не оставлял намерений пробиться к подлинной науке о природе. Живой и практический ум рано вывел его на верную дорогу. Еще А. Н. Радищев представлял себе Ломоносова как неутомимого охотника за книгами, "гоняющегося за видом учения везде, где казалось быть его хранилище". Академическая биография 1784 года сообщает, что Ломоносов в свободные часы, которые другие бурсаки проводили "в резвости", "рылся в монастырской библиотеке", где, "сверх летописей, сочинений церковных отцов и других богословских книг, попалось в его руки малое число философических, физических и математических книг".

Это глухое известие в настоящее время можно признать вполне достоверным. Дело в том, что в 1731 году в библиотеку Славяно-греко-латинской Академии "для все конечной ее скудости" было передано книжное собрание, оставшееся после смерти одного из видных деятелей петровского времени, иеромонаха флота Гавриила Бужинского, впоследствии епископа рязанского, разносторонне образованного человека, выполнившего ряд переводов светских книг по прямому поручению Петра.

Согласно сохранившейся в синодских делах описи, Спасским школам было передано 335 названий различных книг (в том числе многотомных). Из них 254 латинских. Состав этой библиотеки надо признать весьма замечательным. Прежде всего обращает на себя внимание большое число словарей, грамматик и других пособий для изучения древних и новых языков. Тут были и "шревелиев лексикон греко-латинский", и "Лексикон греко-латинский Георгия Пазора", и "Лексикон на еврейское и халдейское", и "Дверь языков" (Камения), и "Ключ греческого языка", и "Сокровище польского и греческого языка", и многие другие. Затем шел прекрасный подбор античных писателей: Гомер, Гораций, Овидий, Вергилий, Теренций, Лукиан; историков - Тита Ливия, Корнелия Непота и Фукидида, "Цицерона все книги", "Сенеки философа все книги" и т. д. В описи значится также несколько книг известного гуманиста Эразма Роттердамского, "Князь" Николая Макиавелли, много книг по политическим и юридическим вопросам, в том числе сочинения Самуила Пуффендорфа и Гуго Гроция в нескольких изданиях, а также по специальным вопросам права: "Иоанн Локуский о праве морском", "Иоанн Воэт о праве милитерском", книги по истории и географии и др.

В библиотеке Бужинского было и несколько старинных книг по физике и математике, написанных еще учеными XVI - XVII веков. В том числе "Система космическая" Галилея, "Вопросы физические" Фрейге (Базель, 1579), "Упражнения физические" Шперлинга, две книги атомиста-мистика XVII века Даниеля Зеннерта. Но наряду с ними и вышедшая в 1718 году книга "Наставления математические" астронома Иоганна Вейдлера, последователя известного философа Христиана Вольфа. Особо следует отметить книгу, несколько курьезно озаглавленную в описи: "Начала философии Ренатовы и Картезиевы", по-видимому и являющуюся одним из изданий "Начал философии" Рене Декарта (Картезия), впервые появившимся в 1644 году на латинском языке. А среди русских книг здесь были и "Истинный способ укрепления городов" Вобана, и "Земноводного круга краткое описание", и "Книг-а Марсова с картинами", и другие книги, изданные при Петре1.

1 (Описание документов и дел, хранящихся в Архиве Святейшего Синода, том XI. Спб., 1903. Приложение IV, стр. 832-852. )

* * *

Не только под сводами старинной монастырской библиотеки или библиотеки Московского печатного двора собирал он нужные для него знания. Они текли к нему отовсюду в пробужденной петровскими реформами Москве. Он ловил их на лету, встречал и подбирал прямо на улице. Как раз неподалеку от Академии, на Спасском мосту, через ров, отделяющий Кремль от Китай-города, шел заманчивый и известный на всю Москву книжный торг. Здесь можно было найти все, что только обращалось тогда в русском быту: богослужебные церковно славянские книги, затрепанные рукописные сборники, содержащие то выписки из "житий святых", то светские оригинальные и переводные повести, "карты" и "гистории", "травники" (то-есть лечебники) и тетради с техническими рецептами. Тут же продавались затейливые "фряжские листы", сатирические лубочные картины, осмеивавшие петровские реформы, вроде знаменитой картинки "Мыши кота хоронят", и гравюры, прославлявшие петровские баталии, товар благочестивый и смехотворный, стародавний и самоновейший, полемические сочинения старообрядцев и академические примечания к петербургским "Ведомостям". На правой стороне Спасского моста, посреди мелких лавочек, ларей, рундуков и рассыпанной на рогожах книжной рухляди, высилось довольно вместительное здание с хорами и галлерейкой, горделиво называвшееся "Библиотека".

"Библиотека" была основана Василием Анофриевичем Куприяновым, которому также принадлежала учрежденная в 1705 году по указу Петра I гражданская типография, где печатались различные учебные пособия и "самонужнейшие таблицы" - синусов, тангенсов и секансов (1716), склонения Солнца (1723) и т. д. Киприянов наладил печатание карт и гравюр научного содержания. Талантливый русский человек, Василий Киприянов самоучкой овладел математическими знаниями и качалами латинского и греческого языков и, кроме того, сам гравировал карты. В 1713 году Куприянов выпустил "всего земного круга таблицы", то-есть карты обоих полушарий. Карты были украшены портретом Петра I и планом Москвы, заключенным в рамку в форме сердца.

После смерти В. А. Киприянова (1723) дело его продолжал его сын, тоже Василий, достроивший здание "Библиотеки" и сосредоточившийся главным образом на книжной торговле, хотя и сохранивший связи с географами, картографами и путешественниками. Василий Киприянов - сын повел дело широко. Он забирал книги из типографии без переплетов, тетрадями, и переплетал их "своим коштом"; заботился, чтобы у него были книги, давно разошедшиеся с типографских складов, и самые последние новинки. Скоро он сделался главным комиссионером по распространению изданий Академии наук в Москве. С 1728 по 1731 год Куприяновым было получено много академических изданий, которыми его лавка была прямо завалена. Киприянов всячески привлекал в свою "Библиотеку" покупателей, поместив в "Санкт-Петербургских Ведомостях" (5 марта 1730 года) такое объявление:

"Для известия. Господам охотникам до Ведомостей надлежит ведать, что новопечатанные в Санктпетербурге при Академии Наук Ведомости и книги, в Москве при Спасском мосте у библиотекаря господина Киприянова и прочие книги церковные и гражданские российского и иностранных языков и грыдорованные и штыхованные картины, персоны, и прышпекты и протчие, также чай и кофь вареные с сахаром, и протчие виноградные вина разные, в кофейном дому подаются".

Киприянов меньше всего заботился о своей прибыли. Им руководило патриотическое стремление к просвещению русского народа. С 1724 года он хлопотал перед Синодом, в ведении которого находился Печатный двор, о разрешении учредить "Публичную Всенародную Библиотеку", чтобы "желающие из школ или иной кто, всяк безвозбранно в Библиотеку пришед, книги видеть, читать и угодное себе без платы выписывать мог". Благородный замысел Киприянова не нашел поддержки в правящих кругах после смерти Петра. Но в его лавке всякий безденежный любитель чтения всегда мог поживиться книгами Во время пребывания Ломоносова в Москве "Библиотека" Куприянова находилась в наибольшем расцвете. От Спасских школ до Спасского моста было рукой подать. Трудно предположить, чтобы Ломоносов миновал такой кладезь знаний.

Большое значение имело и то обстоятельство, что Ломоносов учился в Москве. Здесь он воочию увидел исторические места, овеянные живыми преданиями народа. В Москве зрел и крепнул высокий патриотизм Ломоносова, навсегда оградивший его от некритического и раболепного отношения к иноземной культуре.

* * *

Естественнонаучные знания, приобретенные Ломоносовым в Москве, по-видимому, были не столь уже скудны и незначительны. Особенно привлекали его, вероятно, вопросы мироведения и устройства вселенной. В то время уже не было недостатка в доступных пособиях по астрономии, которые не могли миновать любознательного Ломоносова. В 1705 году Василий Куприянов (отец) "под и ад-зрением" Якова Брюса напечатал "Новый способ Арифметики феорики или зрительный" - наглядное пособие по математике, а в 1707 году - "Глобус небесный" с изображением звездной карты обоих полушарий, на которую было нанесено 1 032 звезды. По углам карты были представлены изображения четырех систем мира и их творцы - Птолемей, Тихо Браге, Декарт и Коперник.

Библиотека Киприянова
Библиотека Киприянова

И, кроме того, приложены вирши. О Копернике в них говорилось:

 Коперник общую систему являет, 
 Солнце в средине вся мира утверждает.

Сам Яков Виллимович Брюс (1670-1735), астроном, математик, географ, артиллерийский инженер, просвещенный сподвижник Петра I, стяжавший себе громкую славу колдуна и чернокнижника, был тогда еще жив и являлся своего рода московской достопримечательностью. Изредка .на самом верху Сухаревой башни зажигался по ночам тревожный огонек. Москвичи шептались, что "звездочет" Брюс, знать, снова приехал из своего подмосковного имения Глинки, куда он удалился на покой, и опять предается таинственным наблюдениям. Составленный Вас. Куприяновым так называемый "календарь Брюса" (1709) пользовался необыкновенной славой почти столетие.

В 1724 году в Москве вышла вторым изданием "Книга мирозрения, или мнение о небесноземных глобусах и их украшениях", являющаяся переводом сочинения Христиана Гюйгенса "Космотеорос" - одного из самых блестящих популярных изложений системы Коперника. Гюйгенс едко высмеивал противников Коперника, в частности ученого иезуита Кирхера, разделявшего мнения средневековых схоластов, что планеты движутся ангелами. "Коперник сих блаженных духов такова тяжелого труда лишил", - замечает Гюйгенс.

Ломоносову, несомненно, еще в Москве удалось познакомиться с изданиями недавно основанной Петербургской Академии наук. С 1728 года при находившейся в ведении Академии газете "Санкт-Петербургские Ведомости" выходили особые "Исторические, генеалогические и географические примечания в Ведомостях", где печатались обширные, продолжавшиеся из номера в номер статьи исторического и литературного содержания, географические и этнографические.

Страницы
Страницы из 'Историческая, генелогичсеких и географических примечаний в Ведомостях.'

"Примечания" не только обогащали читателя научными сведениями, но прививали вкус к теоретическим размышлениям. В них можно было найти лишенные всякого преклонения по отношению к старой науке суждения об Аристотеле, как, например, в статье о северном сиянии в номере от 26 марта 1730 года: "Исследование Аристотелево есть токмо такое, что оное человеческую память более пустыми словами, нежели разум и действительными делами наполняет, и тако бы мы о том лучше весьма умолчали..."

В серии статей "О земле" приводились сведения о форме и движении Земли вокруг Солнца и своей оси, о кругосветных путешествиях, едко высмеивались устаревшие представления о мире, которые сравнивались с мнениями ограниченного паука, свившего паутину в углу театра и возомнившего! что весь "Оперный дом в его пользу построен" и "в нем многие свечи только для того зажигают, чтоб его мужественные и потомков в страх приводящие деяния осветить" (1732). Эта серия статей поддерживалась рядом других, говоривших о физических явлениях на Земле, - "О ветрах", "О исхождении паров" (1732) и др.

Среди естественнонаучного материала "Примечаний" заслуживает внимания статья "О костях, которые из земли выкопываются", занявшая четырнадцать номеров за 1730 год. В ней приводилось подробное известие о находках мамонтовых костей в Сибири, сообщались толки и рассказы местных жителей, что мамонты еще живут, но под землей, где роют ходы подобно кротам, отчего "великие ямы учинились", и т. д. В. Н. Татищев, собиравший сведения о мамонтах, подробно изучил эти ямы и нашел, что они размыты надземными и подземными водами.

Установив, что рассказы "о таком подземном звере басня есть", статья переходит к "ученой" догадке живших в Сибири шведов, что мамонт - "зверь Бегемот", упоминаемый в библейской книге Иова. Обсуждает она и вопрос, "не родила ли натура оные в подобие подлинных слоновых костей", как полагали некоторые европейские авторитеты.

Для опровержения мнения об "игре природы" призываются на помощь анатомия и химия. Признав, что мамонты - ископаемые слоны, статья ставит вопрос, как они "в Сибирию пришли", и отводится возможность появления этих костей в результате походов Александра Македонского или "всемирного потопа". Нельзя поверить, чтоб вода "не скорее бегу слонов разливалась". Потонувших слонов вода не могла занести в Сибирь, ибо "никакое тело на воде без парусов и весел скоро и в прямой линии итти не может".

Наконец отвергается мнение Татищева, полагавшего, что "равная теплота на всей земле была", так что слоны "везде на нашей земле жить могли". Но статья целиком разделяет мнение, что слоны были давними обитателями Сибири, причем нет нужды, "чтоб слонов обще, а особливо старых и северных за так нежных почитать, какие ныне Индианские или Цейлонские слоны суть". Автор пытается представить себе мамонтов в естественных условиях севера, к которым они должны были приспособляться, а также причины их вымирания и исчезновения: "те, что к Северной стране обретались, не так хорошую пищу имели" и меньше размножались, и со временем сами от большой части "к южной стране перешли".

Статья дает образец научного подхода к изучению явлений и критического разбора существующих гипотез, последовательности и независимости суждений. И замечательно, что именно в этом направлении шла впоследствии и пытливая мысль Ломоносова, подробно разбиравшего в своем сочинении "О слоях земных" происхождение мамонтовых костей в Сибири.

Знакомство Ломоносова с открытиями передового естествознания должно было подорвать у него всякое доверие к старой схоластической премудрости и привести к решительной ломке всего его мировоззрения. Светлый ум Ломоносова позволил ему скоро преодолеть этот мучительный кризис и раз навсегда уяснить себе, что ответ на все тревожащие его вопросы можно найти только на путях подлинного познания мира, открываемых новой наукой.

* * *

Передовое научное и философское мировоззрение Ломоносова складывалось в России, зарождалось в русской демократической среде, из которой он вышел и в которую он попал с первых дней своего пребывания в Москве: пестрый мир торгующих крестьян, бывалых поморов, ремесленников, мещан, приказных, низшего духовенства Тут были канцеляристы и стряпчие, лекари и подлекари, крепостные мастера и художники, получившие обрывки образования, русские начетчики из простонародья.

Главными коноводами всей этой разношерстной братии были бурсаки. "Руководителями и передовиками этой интеллигенции, - писал известный историк русского быта И. Забелин, - были грамотные люди, больше всего из отставных и не окончивших науки школьников Славяно-греко-латинской Академии, особенно в лице приказных"1. С этой низшей интеллигенцией смыкались, жили одной жизнью и представители технических профессий, каких уже было немало в Москве и по всей России. Стремительное развитие русского народного хозяйства, разработка недр и лесов, рост мануфактур и торговли, возникновение крупного кораблестроения, горно-металлургической промышленности и т. д вызвали огромную потребность в технической интеллигенции. Академия была постоянным и притом почти единственным резервуаром, откуда многочисленные государственные ведомства забирали к себе молодых людей, знающих латынь, для подготовки самых различных специалистов.

1 (И Забелин Из хроники общественной жизни в Москве в XVIII столетии. В книге: Сборник Общества любителей российской словесности на 1891 год. М.. 1891. стр. 557.)

Практический характер требований, предъявляемых к Спасским школам петровским государством, накладывал на них своеобразный отпечаток. Согласно "Духовному регламенту", ученик Академии, поступив в класс философии, был обязан принести публичную присягу в том, что он будет "готов к службе, до которой угоден есть и позван будет указом государевым". Затрачивая на учащихся "иждивение", выплачивая им "жалованье", государство смотрело на них как на своего рода служащих, которыми считало себя вправе распоряжаться.

В составленной в 1728 году Синодом подробной ведомости указано, что за двадцать восемь лет - с 1701 по 1728 год - из учащихся Славяно-греколатинской Академии вышло в духовенство (в том числе и в монашествующее) всего 68 человек, в то время как на гражданское поприще ушло 168 человек, причем только в Московский гошпиталь "для учения хирургической науки" было отпущено 63 человека.

В 1735 году ректор Стефан жаловался Синоду, что из его питомцев редко кто доходит до богословия: "иные посылаемы бывают в Санкт-Петербург для обучения ориентальных диалектов и для камчадальской экспедиции, иные в Астрахань для наставления калмыков и их языка познания, иные в Сибирскую губернию с действительным статским советником Иваном Кириловым, иные же берутся в Московскую типографию и монетную контору, многие же бегают, которых и сыскать невозможно". Эти "многие" беглецы пристраивались переводчиками в московских канцеляриях и весьма искусно укрывались от начальства духовного при прямом содействии начальства светского. И вот ректор жалуется, что самые способные - "остроумнейшие и надежнейшие" - то и дело переходят на гражданские должности, а пуще всего устремляются в Московский гошпиталь, будучи "удобно наговорены" своими товарищами "А в Академии почти самое остается дрождие".

Сухарева башня, где находилась Навигацкая школа, а потом Цифирная школа (рисунок XIX века).
Сухарева башня, где находилась Навигацкая школа, а потом Цифирная школа (рисунок XIX века).

Первая
Первая страница книги 'Краткое описание Комментариев Академии наук.'

Московский гошпиталь, привлекавший к себе учеников Спасских школ, был основан Петром I в 1707 году "за Яузой рекой". Госпиталь занимал огромное пространство за Яузой, против Немецкой слободы. В длиннейшем здании, построенном в 1727 году по плану и рисункам Бидлоо, нижний этаж и подвалы которого были каменными, расположились больничные помещения, аптека, "бурсы", как называли светлицы, в которых жили и занимались хирургические ученики. Кругом разместились в деревянных домах многочисленные службы: "приспешная", поварня, пивоварня, мертвецкая, баня и караульная изба.

Во главе госпиталя и школы был поставлен известный анатом Николай Бидлоо, которому Петр обещал выдавать по сто рублей за каждого ученика, признанного достойным "лекарского градуса". Бидлоо был широко образованным человеком, преданным своему делу. За время своего управления госпиталем он подготовил большое число русских хирургов для армии, флота и гражданской службы. Учеников, достаточно уже разумеющих по латыни, он набирал в Славяно-греко-латинской Академии, с которой, кстати сказать, Московский гошпиталь находился даже в одном ведомстве, ибо медицинские учреждения находились на иждивении монастырского приказа, а с учреждением Синода поступили в его ведение, в котором находились до 1765 года.

Академия прилагала все усилия, чтобы не дать Бидлоо учеников больше положенного комплекта в пятьдесят человек, и притом старалась сбыть ему наиболее буйных и нерадивых. Бидлоо строго экзаменовал учеников и принимал тех, кто хотел у него учиться, не спрашиваясь у духовного начальства. Академия часто жаловалась Синоду на такое "непорядочное нахальство", отчего происходит "опасное своеволие", то-есть повальное бегство учащихся Попав в госпиталь, ученики получали по рублю в месяц на готовых харчах. Им выдавали сукно на кафтан, камзол и штаны из расчета на два года. И они были обеспечены сносным жильем. А главное - они избавлялись от схоластики и уготованного им духовного звания.

Конечно, и в госпитале было не все сладко. Ученики вставали в пять часов утра, ^проводили целые дни то в классах, то в мертвецкой, то помогая при операциях, которые проводились без всякого обезболивания. В жарко натопленных палатах стоял смрад от гниющих ран и слышались стоны умирающих. В госпитале царили порядки военной казармы петровского времени. Бидлоо безжалостно за малейшую провинность сажал хирургических учеников в карцер на хлеб и на воду, приказывал заковывать в кандалы, бить плетьми и батогами, а в некоторых случаях - за пьянство и распутство - сдавал в солдаты.

Но ученики были не робкого десятка и умели за себя постоять. Вскоре после смерти Бидлоо (23 марта 1735 года) они не поладили с его преемником доктором Деттельсом. Летом того же года разыгралось большое побоище на госпитальном пустыре. Ватага бурсаков с помощью подоспевших к ним на помощь гарнизонных солдат отбила у госпитальных солдат и служителей несколько слободских баб, которых те вели в полицию. Начальник госпиталя тотчас же направил в синодальную Штатс-контору доношение о бесчинствах Дмитрия Буйнакова и семи других учеников. Но на допросе ученики объявили, что напрасно оклеветаны Деттельсом, который плохо радеет о своей должности, не свидетельствует их в преподанных им покойным доктором Бидлоо теории и практике и сам их ничему не учит.

Ученики потребовали, чтобы им учинили освидетельствование в науках в Петербургской медицинской канцелярии или каким-либо московским доктором, но только не Деттельсом, "дабы та, чрез много лет полученная ими наука не была напрасно уничтожена". Когда их прошение было оставлено без внимания, они обратились к самому архиепископу Феофану, жалуясь, что их незаконно лишили пропитания и отчислили от госпиталя. По расследовании дела Дмитрий Буйнаков был признан невиновным, остальные биты батогами, после чего подвергнуты экзамену особой комиссией, в которую Деттельс включен не был. Комиссия отметила, что ученики в "теоретических квестионах" (вопросах) отвечали "весьма мало", но практические их знания по хирургии были признаны удовлетворительными, и они были отосланы в Коллегию экономии для определения на места.

Ломоносов, несомненно, хорошо знал Московский гошпиталь и за свое четырехлетнее пребывание в Москве неоднократно там бывал. Он застал еще. в живых сурового доктора Бидлоо, ходившего в старомодном длинном парике, толковал с хирургическими учениками, присматривался к жизни в госпитале и, вероятно, приобрел кое-какие познания по анатомии.

Пример бывших учеников Академии, подвизавшихся в различных областях русской культуры, не мог не волновать Ломоносова, которому уже исполнилось двадцать три года. Его жар к наукам не угасал, но к нему присоединилась настойчивая потребность практической деятельности. Стены Академии томили его. Ломоносов стал искать дорогу в жизнь. Его привлекла экспедиция в киргиз-кайсацкие степи, о которой, видимо, было много толков в Спасских школах. Экспедиция была задумана Иваном Кирилловичем Кириловым (1689-1737), обер-секретарем Сената, даровитым русским человеком, талантливым картографом, составившим из присылаемых в Сенат геодезистами карт первый атлас России1.

1 (Атлас был издан Кириловым на свой счет в 1726 - 1734 годах, и хотя не был доведен до конца, им пользовались полстолетья. )

В задачи экспедиции входило не только изучение закаспийских степей, но и их освоение, закрепление для России. На реке Ори собирались заложить новый город, "на Аральском море российский флаг объявить", построить надежную пристань и упрочить торговые отношения с местными жителями. Кроме "офицеров, артиллерийских, инженерных и морских служителей", Кирилов предполагал включить в экспедицию также и ученого священника, понеже "он нужен в таком новом месте и между многим магометанским и идолаторским народом". Однако священников, "самоохотно желающих" ехать в далекую и опасную экспедицию, не объявилось. Тут-то Ломоносов и решил стать священником, лишь бы принять участие в столь интересном деле. 4 сентября 1734 года он подал прошение, в котором объявил, что у него отец "города Холмогор церкви Введения пресвятыя богородицы поп Василий Дорофеев" и что он жил всегда при своем отце, "в драгуны, в солдаты и в работу ее императорского величества не записан, в плотниках в высылке не был, от перепищиков написан действительного отца сын и в оклад не положен" (то-есть не принадлежит к податному сословию). Ломоносов дал подписку, что если в его показаниях что ложно, "за то священного чина будет лишен и пострижен и сослан в жестокое подначалие в дальний монастырь".

Подпись Ломоносова на допросе 4 сентября 1734 года
Подпись Ломоносова на допросе 4 сентября 1734 года

Но "ставленнический стол" Академии вознамерился проверить через Камер-коллегию истинность показаний недавнего дворянского сына, и Ломоносову пришлось рассказать всю правду. Он только уверял, что все "учинил с простоты своей и никто ево, Ломоносова, чтобы сказаться поповичем, не научил". Дело кое-как замяли. По преданию, сам Феофан Прокопович, узнав об этом происшествии, одобрил Ломоносова и сказал: "Не бойся ничего. Когда бы со звоном в большой московский соборный колокол стали тебя публиковать самозванцем, я твой защитник".

Интерес Феофана к новым, не богословским наукам и "естествословию" был широко известен. Будучи преподавателем Киевской Академии, Феофан, по-видимому, внедрял там изучение арифметики и геометрии. Про Киевскую Академию ходили слухи, что науки там преподавались "не бедно", что там были физические инструменты телескопы и астролябии. Ломоносов ухватился за мысль поискать науку в Киеве и обратился к архимандриту "с усиленной просьбой, чтобы послал его на один год в Киев учиться философии, физике и математике". Не лишено вероятности, что Ломоносов побывал в Киеве, о чем сообщает Академическая биография 1784 года, хотя в списках студентов Академии его имя не значится. Возможно, Ломоносов, прибыв в Киев в летнее, вакационное время, не торопился с официальным зачислением в состав студентов, а считал необходимым сперва присмотреться к тамошним порядкам и преподаванию. Академическая биография 1784 года говорит, что в Киеве вместо физики и математики Ломоносов "нашел только словопрения" (то-есть схоластику). Отдав себе отчет в том, что Киевская Академия не отвечает его планам и надеждам, он поспешил в Москву, где мог скорее рассчитывать на изменение своей судьбы.

* * *

Россия переживала страшное время. Крестьяне пухли от голода и разбегались. Крестьян ловили и, "чтоб другим бежать было неповадно", наказывали кнутом или "кошками", батогами или плетьми "по воле их начальников, кто кого как пожелает наказать". "Помещиков и старост, - пишет историк Болтин (1735-1792), - отвозили в город, где их содержали многие месяцы в тюрьме, из коих большая часть с голоду, а паче от тесноты, померли. По деревням повсюду слышен был стук ударений палочных по ногам, крик сих мучимых, вопли и плач жен и детей, гладом и жалостию томимых. В городах бряцание кандалов, жалобные гласы колодников, просящих милостыню от проходящих, воздух наполняли". В стране был голод, свирепствовали повальные болезни, неистовствовала Тайная канцелярия, творившая суд и расправу по бесчисленным наветам. Подымали "на дыбу", били кнутом, рвали ноздри и вырезывали языки у вовсе не повинных людей.

Во мнении самых широких слоев народа все зло и все беды проистекали оттого, что страной от имени невежественной царицы Анны Иоанновны правил курляндский выходец Бйрон, который ненасытно обогащался и под видом сбора недоимок поставил страну под правеж. Но, конечно, дело было не только в Бироне и его присных. Русское дворянство, как господствующий класс, несло главную ответственность за все, что творилось при Бироне. Это русское дворянство в борьбе со старой феодальной знатью, поднявшей голову после смерти Петра I, открыто восстало против правления "верховников" и возвело на престол Анну Иоанновну, получив в приданое за ней Бирона. И не бесчинства и беззакония Бирона и окружавших его проходимцев были основной причиной всех бедствий, а усиление крепостничества.

За пятилетнее пребывание в Москве Ломоносов мог довольно наслышаться народных воплей и проклятий бироновщине. Возвращаясь из Киева, он видел разоренных, побирающихся крестьян, которые, по тогдашнему выражению, "скитались стадами", видел измученную Россию, и сердце его было неспокойно. Москва глухо негодовала на злоупотребления иноземцев. Слыхивали здесь и о постыдной расточительности двора, который, по отзыву одного иностранного дипломата, "своей роскошью и великолепием превосходит даже самые богатейшие, не исключая и французского", о привольной жизни чужеземцев, равнодушных к судьбам исстрадавшегося русского народа. Темные монахи, подчас доходившие до отчаянной дерзости в порицании бироновщины, в то же время пытались опорочить все дело Петра.

Ломоносов был на распутье. В июле 1735 года он был зачислен в философский класс. Но наука Спасских школ ему прискучила. Он испытывал томительное и беспокойное раздумье. Неизвестно, куда бы он еще метнулся, если бы в конце 1735 года не пришло сенатское предписание выбрать из учеников Спасских школ двадцать человек, "в науках достойных", и отправить их в Петербург, в Академию наук.

Ломоносов давно знал о ней, но не видел путей, которые могли бы привести в нее, хотя и мечтал об этом. Академическая биография 1784 года прямо говорит, что он "возрадовался давно желанному случаю и неотступно просил архимандрита, чтобы его туда послали". Он пустил в ход все средства и обратился к покровительству Феофана, который, по преданию, ему в том "способствовал". Архимандрит Герман отобрал двенадцать человек "не последнего разумения". В число их попал и Михайло Ломоносов.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




Rambler s Top100 Рейтинг@Mail.ru
© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2001-2017
При копировании материалов активная ссылка обязательна:
http://nplit.ru 'NPLit.ru: Библиотека юного исследователя'