IV. Спасским школы
"Не мало имеем свидетельств, что в Росии толь великой тьмы невежества не было какую представляют многие внешние писатели".
В Москве, в Китай-городе, на Никольской улице, стояло тяжелое, насупившееся здание, увенчанное или, скорее, придавленное церковью с небольшой колоколенкой - Заиконоспасский монастырь. Маленькие, почти квадратные окна врезаны в такие толстые стены, что, казалось, сквозь них все равно не проникал дневной свет. Здесь-то и расположилась Славяно-греко-латинская Академия, а в просторечии "Спасские школы" - старейшее высшее учебное заведение Московского государства, основанное в 1685 году.
Жизнь не проходила мимо старых стен Заиконоспасского монастыря. Здесь жива была память о Петре. Спасские школы принимали деятельное участие во всех торжествах, которые устраивались в Москве в честь петровских побед.
Петр "шествовал" с войском, славными участниками своих дел, овеянными дымом прошедших сражений. Несли знамена, вели пленных и везли трофеи. Гремели трубы и фанфары. Раздавались пушечные салюты и громогласные "виват". Хоры певчих исполняли "многая лета", сливавшееся со звоном московских колоколов. Ученики Академии, в белых стихарях, с венками на головах и ветвями в руках, провозглашали "осанна", пели торжественные "канты" и говорили поздравительные "орации".
По пути следования Петра воздвигали триумфальные ворота, арки и обелиски, украшенные множеством всевозможных "симболов" и "эмблем" и различными надписями на русском и латинском языках, На огромных транспарантах были изображены рыкающие львы, огнедышащие драконы, змии с отверстыми пастями, тритоны с трезубцами, причудливые мифологические образы, которые так нравились Петру.
Сам Петр обычно изображался в виде какого-либо героя античных сказаний, чаще всего "Российского Геркулеса". В ноябре 1703 года, при возвращении Петра в Москву после взятия Ямбурга и Копорья, на одной из картин была изображена прекрасная дева Андромеда, привязанная на съеденье морскому зверю. Герой Персеуш (Персей), победив зверя, устремляется на освобождение Андромеды со словами, изображенными на ленте, вьющейся по картине: "и сии узы растерзаю". Андромеда знаменовала Ижорскую землю, отторгнутую Швецией. Картина должна была показать, что Петр ведет не завоевательную войну, а стремится лишь возвратить России то, что ей всегда принадлежало.
Все эти аллегорические картины и надписи сочиняли в Московской Академии. А так как они не были понятны московскому зрителю, то в Спасских школах составляли к ним еще и пространные толкования, выходившие ко дню торжества печатными брошюрами. Так, например, в 1709 году по случаю Полтавской победы была выпущена архимандритом Иосифом Турборейским, "со всею еллино-славяно-латинскою Академией", внушительная книжка, озаглавленная "Политиколепная Апофеосис" и снабженная прекрасной гравюрой, изображающей Петра в виде всадника в лагах, который поражает копьем змия (Мазепу) и попирает льва (герб Швеции).
В Академии же сочиняли и приветственные "канты", перекладывали их на музыку и, наконец, давали целые театральные, представления, прославлявшие Петра, как "российский своея державы обоснователя, расширителя, защитника". В этих пьесах наряду с лицами, известными по библии и евангелию, выступали языческие божества - Беллона, Марс, Фортуна, Вулкан. Авторитет церкви, громкие имена пророков и святых, античные боги и герои - все должно было служить для возвеличения петровских реформ или оправдания его политики. Тягучее аллегорическое действие перемежалось грубоватыми интермедиями, в которых бурсаки давали волю своему юмору и где не обходилось без потасовки.
Петр охотно посещал Заиконоспасский монастырь, бывал на диспутах и представлениях, давал различные поручения наставникам Академии (чаще всего по переводу научных и технических книг на русский язык).
Петр обратил внимание на это учебное заведение и даже помышлял о преобразовании его в своего рода политехническую школу. Он прямо сказал патриарху Андриану, что школа эта царская, а не патриаршая и надобно, чтобы из нее выходили люди "во всякие потребы - в церковную службу и в гражданскую, воинствовати, знати строение и докторское врачевское искусство".
Но Спасские школы остались духовной школой и сохранили свой схоластический характер. Впрочем, они не были чужды умственному движению. Феофилакт Лопатинский, читавший в 1704 году в Академии курс физики по Аристотелю, упоминал в своих лекциях и Декарта. Обращаясь, к своим слушателям, он говорил:. "Мы уважаем всех философов и преимущественно Аристотеля, однако, не утверждаясь на древних мнениях, но желая узнать чистую истину, не полагаемся ни на чьи слова; философу свойственно доверять больше разуму, чем авторитету... Ум был не у одного Платона или Аристотеля". Все это, однако, не снимало печати отсталости со Славяно-греко-латинской Академии, и Аристотель не переставал в ней главенствовать и служить основой мировоззрения.
Академия делилась на восемь классов: четыре низших, которые назывались фара, инфима, грамматика, синтаксима, два средних - пиитика и риторика, и два высших - философия и богословие. В низших классах учили латыни, славянскому языку, нотному пению, преподавались начатки географии, истории и математики. В средних учили красноречию, ораторскому искусству и литературе. В высших классах, наряду с логикой и философией, слушатели получали скудные и старомодные сведения по психологии и естественным наукам, рассматриваемым попутно с физикой.
Число учеников в Академии в среднем составляло около двухсот. Состав их был весьма пестрый. Тут можно было встретить и дворянских недорослей и молодых монахов, детей беднейшего приходского духовенства и детей посадских, стряпчих, солдат, мастеровых, типографских рабочих, новокрещенных татар, даже "богаделенных нищих". Согласно составленной в Синоде ведомости на 1729 год, в Академии числилось 259 учеников, среди них числилось три шляхтича, к духовенству (в том числе церковнических детей) принадлежало 95 человек, солдатских детей было 79, мастеровых - 25, подьяческих - 21, посадских - 11, различных служителей - 9, приказных сторожей - 4, лекарей - 2, матросских - 1 и т. д.
Старший современник Ломоносова, знаток горного дела, географ, этнограф и историк, Василий Никитич Татищев оставил весьма пренебрежительный отзыв о Московской Академии. По его словам, "язык латинский у них несовершен", классических авторов - Ливия, Цицерона, Тацита - не читают, "философы их куда лучше, как в лекарские, а по нужде аптекарские ученики годятся", "физика их состоит в одних званиях или именах, новой же и довольной, как Картезий, Малебранш и другие преизрядно изъяснили, не знают". "И тако в сем училище, - заключает Татищев, - не токмо шляхтичу, но и подлому научиться нечего, паче же что во оной больше подлости, то шляхтичу и учиться не безвредно".
Татищев требует введения широкого светского образования, но исключительно для дворян. Его раздражает не только система преподавания, но главным образом социальный состав. Московской Академии, где училось слишком много "подлости". Это повлияло и на всю оценку школы. При всей неудовлетворительности Академии обучавшаяся там "подлость" выносила из нее куда больше, чем подозревал Татищев! "Шляхетское" же пренебрежение надолго затемнило роль Академии в образовании русской демократической интеллигенции и демократических традиций русской науки!
В начале января 1731 года Ломоносов добрался до Москвы. Первую ночь он проспал в "обшевнях" - больших санях-розвальнях - в рыбном ряду. Проснулся раньше всех в тревоге и беспокойстве, даже всплакнул, но быстро огляделся, нашел земляка, не то приказчика, не то дворецкого, по фамилии Пятухнн, хорошо знавшего город и водившего знакомство с монахами.
Ломоносов поселился у него, сунулся в Цифирную школу, что была в Сухаревой башне, но ему этой "науки показалось мало". 15 января он подал прошение о зачислении в Славяно-греко-латинскую Академию. Паспорт, который был у него на руках, не мог ему пригодиться. Указом Синода от 7 июня 1728 года предписывалось "помещиковых людей и крестьянских детей, также непонятных и злонравных, отрешить и впредь таковых не принимать". И Ломоносову, чтобы попасть в заветные стены, пришлось скрыть свое происхождение и назвать себя сыном холмогорского дворянина. Ректор, архимандрит Герман (Копцевич), убедившись на словесном допросе в светлом разуме претендента, почел за благо поверить ему на слово. И вот, не смотря на свой возраст, Ломоносов был зачислен в самый младший класс, так как еще вовсе не разумел латыни.
Новодвинская крепость. Рисунок начала XVIII века
Заиконоспасский монастырь в Москве
Наставником латинского языка в младших классах Академии был уже известный нам бывший "парижский студент" Тарасий Посников. К нему-то и попал прежде всего Ломоносов. Посников не мог не обратить внимания на горячего и упрямого помора, пришедшего пешком за наукой в Москву Он знал, что судьба забросила его друга Ивана Каргопольского в Холмогоры, и, несомненно, справлялся о нем у Ломоносова...
Тарасий Посников представлял собой весьма необычную фигуру среди учителей Академии. Он был единственным "светским", или "бельцом", как его называли, и ни за что не хотел принимать монашества, хотя это открывало путь к преподаванию в старших классах. Посников одним своим видом мозолил глаза начальству, и его настойчиво выживали из Академии, Списки учителей и распределение их по классам ежегодно утверждались Синодом. Это создавало постоянную угрозу для Посникова, но он отчаянно защищался.
В июне 1728 года Посников обратился в Синод с прошением, в котором объяснял, что ректор задумал выписать из Киева пять монахов, чтобы определить их учителями, о чем уже получил указ Синода. Вот Посников и опасается, как бы от этого не произошло для него "какой пертурбации". Опасения были не напрасны. Представляя свои соображения на 1729 год, ректор Герман Копцевич предложил отчислить от преподавания "светского" Посникова и назначить на его место в фару Ивана Лещинского, уже давшего обещание постричься в монахи. "А Посников желания монашества не имеет, - писал ректор, - у нас же многие послушания, которые отправлять мирским неприлично" "К сему ж мирским и кроме сего многие места могут найтись свободные для службы, намекал он далее, - могут поступить в воинский чин и в приказы", "а в монахи произшедшим здесь един сей путь", то-есть в наставники.
Но ни выжить, ни определить в "воинский чин" Посникова не удавалось. Он держал себя безупречно и отлично знал свое дело После двукратной жалобы Посникова Синод был вынужден 15 сентября 1729 года вынести решение: "быть ему учителем по прежнему, понеже он был в учении на коште казенном и в Академии обретается учителем с 1726 года беспорочно". Но его не оставили в покое, и еще в 1735 году Посникову снова приходилось жаловаться, что "ему, бедному Великия России сыну, где главу преклонить и прибежище иметь и в каких школах трудиться не указано", и даже ездить в Петербург, чтобы восстановить свои права1.
1 (Только в 1744 году начальству Академии удалось избавиться от него. Посников был назначен преподавателем латыни в семинарию в городе Вязьме, куда учеников набирали насильно "Лукавые" вяземцы, как доносил управитель архиерейского дома, трижды поджигали Посникова и, наконец, ограбили и избили до полусмерти с криками: "Не заводи семинарии!")
Этот упрямый горемыка, вынужденный цепляться за свое место из-за куска хлеба, не ладивший с монахами и не пожелавший принять "ангельского чина", ожесточенно боровшийся за свои права, как бы олицетворял собой дух непокорности и протеста, не умиравший в бурсах.
Нет никакого сомнения, что он принял самое горячее участие в талантливом юноше и сумел ободрить его и помог ему быстро овладеть латынью.
Блестящие способности Ломоносова скоро проявили себя с полной силой. Не прошло и полугола, как его перевели из низшего класса во второй и в том же году - из второго в третий класс. А через год он стал настолько силен в латинском языке, что мог сочинять на нем небольшие стихи.
"Дома между тем долго его искали и, не нашел, почитали пропадшим". Его искали по всей округе, покуда не воротился с последними зимними лошадьми обоз, и приказчик сказал, что Михайло остался в Москве и просит о нем не сокрушаться.
Жить и учиться в Спасских школах Ломоносову было трудно. При школе не было общежития. Небольшой каменный флигель занимали ректор и префекты. Учителям были отданы тесные кельи. А учеников и вовсе поместить было некуда. Некоторые из них "обретались" у знакомых монахов и за то, что убирали и подметали их кельи, получали право ночевать где-либо в уголке или в сенях, другие же ютились в различных трущобах города. Школярам полагалось выдавать мизерное "жалованье". В краткой автобиографической записке, составленной Ломоносовым в начале 1754 года, он сообщает: "В московских Спасских школах записался 1731 года, января 10 числа Жалованья в шести нижних школах получал по три копейки на день. А в седьмой четыре копейки на день". Но и это скудное жалованье, выдававшееся раз в месяц тяжелыми медяками, подолгу задерживали. Сохранилось известие, что как раз в 1732 году жалованье не выдавалось ни ученикам, ни учителям вовсе, так что многие ученики "претерпевали глад и хлад, от школ поотставали".
Вся обстановка в Академии наводила уныние и скорее отвращала, чем приохочивала к наукам. От учеников требовали не столько разумного, сколько дословного заучивания всего преподаваемого. Учебников почти не было, учились по рукописным тетрадкам и записям лекций, которые передавались из класса в класс. Ученики должны были покупать бумагу за свой счет, а это было им не по карману. Вместо карандашей писали свинцовыми палочками, которые делали из расплющенной дроби. Осенью ученики Академии устремлялись к московским прудам и речкам, где паслись стада гусей, и собирали перья, которые им потом и служили весь год.
В полутемных классах с низкими потолками было холодно и смрадно. На некрашеных длинных скамьях обтрепанные ученики в нескладных длиннополых полукафтаньях долбили латинские спряжения или правила риторики. Учеников приучали говорить по-латыни между собой, для чего прибегали ко всяким побудительным средствам. В Киевской Академии, например, был введен так называемый "калькулюс". Начиная с класса грамматики, ученику, если он допускал ошибку или сбивался с латыни на родную речь, вешали на шею бумажный свиток, вложенный в небольшой футляр. Обладатель такого украшения должен был, в свою очередь, кого-нибудь словить на ошибке и сбыть ему постыдный "калькулюс". Тот, у кого сверток оставался на ночь, подвергался насмешкам, а то и наказанию. "Калькулюс" применялся и в Московской Академии во времена Ломоносова.
Но главным педагогическим средством оставались розги. В Спасских школах секли нещадно. Полуголодные ученики, из которых многие по великовозрастности не отличались от Ломоносова, скучали и балбесничали. Ученики "до драки скоры". За различные продерзости их ставили коленями на горох, "смиряли шелепами", наказывали плетьми и лозами, били "кошками" и даже сажали на цепь. Поощрялись доносы и наушничество.
Спасские школы стояли в самой оживленной и торговой части города, рядом с Красной площадью, где шел оживленный торг из палаток, телег, навесов, в развал и в разнос. Нараспев, с прибаутками зазывали сбитенщики и лотошники отведать их незамысловатые лакомства: жирные подовые пироги, рубцы, студень, оладьи и блины, тут же поедаемые на торгу, связки баранок, дешевую брагу. Ученики, чтобы перехватить копейку, кололи дрова, подметали дворы, таскали воду, читали по покойникам, писали неграмотным письма и, затосковав от такой жизни, отводили душу в разгульном веселье.
Но ни нужда, ни соблазны улицы, ни уговоры товарищей не отвратили Ломоносова от науки. Ничто не могло сломить его волю к знанию. "Обучаясь в Спасских школах, - писал впоследствии Ломоносов, - имел я со всех сторон отвращающие от наук пресильные стремления, которые в тогдашние лета почти не преодоленную силу имели. С одной стороны, отец, никогда детей кроме меня не имея, говорил, что я, будучи один, его оставил, оставил все довольство (по тамошнему состоянию), которое он для меня кровавым потом нажил, и которое после его смерти чужие расхитят. С другой стороны, несказанная бедность: имея один алтын в день жалованья, нельзя было иметь на пропитание в день больше как на денежку хлеба и на денежку квасу, прочее на бумагу, на обувь и другие нужды. Таким образом жил я пять лет и наук не оставил. С одной стороны, пишут, что, зная моего отца достатки, хорошие тамошние люди дочерей своих за меня выдадут, которые и в мою там бытность предлагали; с другой стороны, школьники, малые ребята, кричат и перстами указывают: смотри де какой болван в двадцать лет пришол латине учиться"1.
1 (Письмо к И. И. Шувалову от 10 мая 1753 года В книге: М. В. Ломоносов. Сочинения, т. VIII. М.-Л., 1948, стр. 124-125. )
Ломоносов покинул родину не от безотчетного желания юности изменить свою судьбу, не от беспросветной нужды, гонящей куда глаза глядят, а сознательно и обдуманно, повинуясь неудержимому стремлению к науке, ради которой он пошел на лишения и подвиг.
Спасские школы вовсе не были лишены образовательного значения. В так называемых словесных классах пиитики и риторики Ломоносов основательно познакомился с лучшими образцами латинской и греческой поэзии и ораторского искусства. Преподаватель риторики Порфирий Крайский приводил на своих лекциях много примеров из-латинских писателей. В качестве образцов для заучивания ученикам рекомендовались Вергилий, Овидий, Ювенал, Гораций, Марциал, Сенека, Плавт и Теренций. На уроках звучали имена Аристотеля, Платона, Тибулла, Катулла, Плутарха и, наконец Петрарки и Торквато Тассо. Конечно, для многих бурсаков все эти имена оставались пустым "звоном". Но не таков был Ломоносов.
Крайский прививал ученикам любовь и уважение к книге и давал подробные советы: "как, каких и на какой конец должно читать авторов". "Лучше прочитать немногое со вниманием и пользою, чем многое бегло и бесполезно". "Чтобы получить совершенную пользу от чтения книги, начинай чтение не с середины, а с самого начала, даже с посвящения и предисловия, и не допускай в чтении перерывов" (то-есть пропусков). Он советует непременно делать выписки из книг: "Записывай, что вычитал достойного замечаний у ораторов, историков и поэтов, чем можешь воспользоваться в свое время и в своем месте. Ибо не все мы имеем память Сенеки, который если что прочитал, то никогда не забывал прочитанного и был сам себе библиотекой".
Каждый, кто хочет получить пользу от чтения книг, наставлял Крайский, должен "сделать две тетрадки или одну, разделив ее на две части: в одной должно отмечать редкие слова, точно выражающие предмет, метафоры, пословицы, обороты речи, в другой - примеры, обряды, и нравы народов, состояние государств, редкие случаи, предзнаменования, остроумные басни, символы, эмблемы, иероглифы, важные сентенции, апофегматы1 и иное в этом роде. Оставь также достаточные поля в тетрадке и на них отмечай предметы, достойные внимания; к этим отметкам сделай потом алфавитный указатель с обозначением страниц, - таким образом легко отыщешь, что нужно". И надо полагать, что эти советы, по крайней мере для Ломоносова, не пропадали даром. Мы знаем, что Ломоносов настолько увлекался вопросами риторики, что в конце своего пребывания в Московской Академии, в 1734 году, сам составил, литературно обработал и переписал обширный курс риторики в 246 страниц большого формата, использовав в нем появившиеся к тому времени в России различные учебные руководства.
1 (Апофегматы - старинное название пословиц.)
Учитель пиитики Федор (Феофилакт) Кветницкий в 1732 году в составленном им руководстве подробно излагал основы стихосложения, приводил занимательные сведения о различных искусственных формах стиха, бывших в большом ходу в старинной школярской поэзии - акростихе, хроностихе, стихе "эхо", "ракообразном" и других. И все же при этом ронял замечания, что подобные стихи удовлетворяют "более куриозности, чем пользе". "Поэзия, - объяснял Кветницкий, - есть искусство о какой бы то ни было материи трактовать мерным слогом, с правдоподобным вымыслом для увеселения и пользы слушателей". Он указывал на необходимость вымысла, под которым разумел поэтическое воображение, сопряженное с верностью действительности: "Вымысел - необходимое условие для поэта, иначе он будет не поэт, а версификатор. Но вымысел не есть ложь. Лгать значит итти против разума. Поэтически вымышлять значит находить нечто придуманное, то-есть остроумное постижение соответствия между вещами несоответствующими".
Занятия пиитикой и риторикой сблизили Ломоносова и с поэтической практикой. Писание стихов в тогдашней Академии считалось не столько "творчеством", сколько умением, своего рода высшим признаком образованности. Сочинение стихов и различных "ораций", диалогов и сцен на латинском и "словенском" языках входило в учебную программу. К этому времени относятся и первые стихотворные опыты Ломоносова.
До нас дошли шуточные "Стихи на туясок", написанные Ломоносовым "за учиненный им школьный проступок":
Услыхали мухи Медовые духи, Прилетевши сели, В радости запели, Егда стали ясти, Попали в напасти, Увязли бо ноги, Ах плачут убоги: Меду полизали, А сами пропадали1.
1 (Стихотвореньице это примыкает к школярской поэзии на близкие темы: "Смерть и похороны комара", "Муха тонет и ее похороны" и т. д. - произведениям, известным иногда под именем "Киевокалекских", широко проникших в фольклор, а может быть, и находящихся в связи с народной шуточной обрядностью ("Похороны мухи").
- Туяс - название распространенной поныне на севере лубяной раскрашенной посуды в форме стакана или ведерышка с крышкой. У некоторых биографов Ломоносова это северное слово вызывает недоумение. У Пекарского (со ссылкой на Даля) "туяс" объяснен как "неумный бестолковый человек". Надпись же Ломоносова имеет в виду, не сомнено, посуду с мёдом, возможно даже чей-нибудь гостинец. )
Овладев Латынью и ознакомившись с латинской поэзией, Ломоносов принялся самостоятельно изучать греческий язык, который тогда в Спасских школах не преподавали.
Значение Московской Академии для умственного развития Ломоносова заключалось не только в том, что он основательно изучил латынь, которая в то время была преддверием всех наук; не менее важно, что для него не пропал культурно-исторический опыт, накопленный к тому времени в России. Ломоносов хорошо знал лучшие образцы древнерусского проповеднического искусства, опиравшегося на многовековую национальную традицию. Древнерусская книжность, знакомая Ломоносову еще на севере, теперь была открыта для него во всем своем разнообразии.
В Заиконоспасском монастыре, в трапезе, у средних ворот, по левую сторону, виднелась надгробная плита, по сторонам которой были воздвигнуты две большие каменные доски. На досках была вырезана длиннейшая надпись. Успевшие потускнеть позолоченные славянские буквы тесно лепились друг к другу, образуя состоявший из 24 двустиший "Епитафион", начинавшийся словами:
Зряй, человече! сей гроб, сердцем умилися, О смерти Учителя славна прослезися. Учитель бо зде токмо един таков бывый...
Это была могила прославленного стихотворца и филолога Симеона Полоцкого, чью "Рифмотворную Псалтирь" читал и учил наизусть Ломоносов еще у себя на родине. В Спасских школах, тогдашнем центре литературной образованности, Ломоносов получил возможность широко познакомиться со всем наследием старинной силлабической поэзии.
Это была поэзия феодальных верхов, пронизанная схоластикой и религиозными представлениями, однообразная и довольно скудная по своему идейному содержанию. Торжественно-медлительное течение стиха с нарочито затрудненным и непривычным порядком слов, затейливые аллегории, предполагающие знакомство с греческой и римской мифологией и христианской символикой, как нельзя лучше отвечали целям создания велеречивого панегирика царствующему дому. Панегиристы XVII века, в первую очередь Симеон Полоцкий, отождествляли воспеваемое ими "счастливое царство" с самим небом, окружали главу феодального государства неземным сиянием, постоянно сравнивали его с солнцем, освещающим своими лучами весь мир. "Небом сей дом аз днесь дерзаю звати", - восклицал Полоцкий, обращаясь к семье Алексея Михайловича. Даже царский дворец со слюдяными окошками, построенный в Коломенском, он воспевает, как жилище небожителей, подобие самого рая:
А злато везде пресветло блистает, Царский дом быти лепота являет... Едва светлее рай бе украшенный, Иже в начале богом насажденный... Окна, яко звезд лик в небе сияет, Драгая слюдва, что сребро блистает...
По словам панегириста, имя Алексея Михайловича слышится в самых далеких странах, даже там, где стоит престол Нептуна и златовласый Титан пускает своих коней. Слава его достигла не только Геркулесовых столпов, но и "стран Америцких".
Но не только придворная лесть наполняла панегирики Симеона Полоцкого. Они отражали рост необъятного Русского государства. За абстрактной фигурой "самодержца" встает славная и непобедимая Русская земля - предмет гордости и восхищения поэта.
Глава ти небес самых достизает,
простертость крилу весь мир окривляет.
Ногами скиптры царьские держищи
в море, на земли властелно стоиши...1
1 (Сравни образ России, которая, главой "коснувшись облаков", "конца не зрит своей державе", в оде Ломоносова.)
В мертвенные формы феодально-придворной поэзии, выросшей из школьных схоластических риторик, постепенно проникало новое содержание, отражавшее историческое развитие страны.
Процесс этот совершался довольно медленно. И еще Петру I для пропаганды и объяснения своей политики приходилось довольствоваться бледными порождениями "школярской поэзии", совершенно не соответствовавшими ни размаху, ни значению происходивших преобразований.
18 мая 1724 года в Москве по случаю коронации Екатерины I учениками Хирургической школы при московском Госпитале, сплошь состоявшими из воспитанников московской Славяно-греко-латинской Академии, была разыграна "комедия", называвшаяся "Слава Российская"1.
1 ("Комедия" эта сохранилась в рукописи. Она была впервые опубликована М. И. Соколовым в "Чтениях в Обществе Истории и Древностей Российских при Московском университете" (1892, кн. 2).)
Петр и Екатерина были на этом спектакле, насыщенном самым злободневным политическим содержанием. Представление давалось в узком, невзрачном сарае, скудно освещенном двумя десятками сальных свечей, поставленных в лубяные стаканы. Сцена не поднималась над уровнем пола и была отделена простой холщовой занавесью. Декораций не было. Исполнители выходили на сцену медлительной поступью, в которой было строго предусмотрено каждое движение. Чтобы передвинуться с места на место, нужно было сперва отвести выдвинутую вперед ногу несколько назад, потом снова выдвинуть ее вперед, но дальше, чем она стояла раньше, затем сделать шаг второй ногой и снова выдвинуть первую вперед. После четырех шагов надо было сделать небольшую паузу.
Какова поступь, такова была и речь: размеренная и плавная декламация с хорошо рассчитанными повышениями и понижениями голоса. Русские силлабические стихи (с небольшим числом украинизмов) перебивались латинскими, заимствованными из "Энеиды" Вергилия. В первом действии являются античные божества - Нептун, Марс и Паллада, которые обещают России свою помощь. Нептун, вооруженный позолоченным трезубцем, в косматом парике из пакли и мочалы, провозглашал:
На водах тебе храбро буду помогати, Пропасти вси безбедно начнешь преплывати, Убоятся тя врази, не сотеорят драки, Егда мои распущу на галерах флаки...
Богиня мудрости Паллада возвещала, что когда "процветут многи науки в России", посрамятся все "враждебницы" (вражеские державы). Марс вручал России вместо венца воинский "шишак" (шлем), щит и меч и говорил, что теперь ее ожидают только веселые дни.
Затем являлись аллегорические фигуры, изображавшие державы, воевавшие с Россией при Петре - Турция, Персия, Швеция. Они похваляются своей силой, богатством, превосходством на суше и на море. Швеция объявляет:
Стати не может никто со мною в раздоре Ниже в сухопутий, но ниже на море.
В следующем явлении они уже признают мощь России и заключают с нею мир. "Марс безоружен опочивает". Персия объявляет во всеуслышание о неслыханных успехах России:
Войска так регулярна не было