Новости Библиотека Учёные Ссылки Карта сайта О проекте


Пользовательский поиск







предыдущая главасодержаниеследующая глава

Степин В. С. Анализ исторического развития философии науки в СССР

Автор этой книги Лорен Грэхэм - профессор Массачусетского технологического института США - известен многими фундаментальными работами в истории науки. Центральное место среди них занимают исследования истории науки в СССР.

Данная книга является итогом многолетней и тщательной работы над историческими материалами, относящимися к сложному и противоречивому взаимоотношению философии и естествознания в нашей стране с периода 20-30-х годов до начала 80-х.

Анализ истории советской науки американским ученым не может оставить беспристрастным нашего читателя. Ведь речь идет о наиболее сложных и даже трагических периодах отечественной истории, о которых много лет сознательно умалчивалось либо упоминалось вскользь. Я имею в виду глубокие деформации, пережитые советской наукой в эпоху сталинизма: историю лысенковщины, кампании по "чистке" философии в 30-х и 50-х годах, административный произвол и репрессии против генетиков, кибернетиков, физиологов, проработочные кампании в языкознании и т. д.

В эти годы подрубались многие корни, питающие древо науки, разрушались перспективные школы и направления, насаждался монополизм в исследованиях, укреплялась административная система управления научной деятельностью. С последствиями, тормозящими науку, мы сталкиваемся и по настоящее время. Их устранение является одной из многочисленных задач перестройки.

Важным каналом идеологического контроля за наукой было сложившееся в эпоху сталинизма особое отношение философии к естествознанию, когда философское обоснование трансформировалось в систему запретов или разрешений тех или иных научных открытий. Сталинистская традиция преодолевалась в нашей философии долго и трудно, и об этом, на мой взгляд, совсем неплохо написал Л. Грэхэм. Во всяком случае автор справедливо отмечает, что подлинные достижения советской философии науки долгое время были недостаточно известны специалистам на Западе, а стандартная точка зрения, распространенная там, сводилась к представлениям, что советская философия оказывает на науку только разрушительное воздействие.

Л. Грэхэм принадлежит к новой генерации советологов, которые увидели коренные сдвиги в развитии нашей философии, произошедшие в 60-80-х годах, смогли объективно осветить не только свойственный сталинизму разрыв с идеалами, провозглашенными в классическом марксизме, но и попытки вернуться к этим идеалам, восстановить то взаимодействие философии и естествознания, которое способствовало бы их взаимному прогрессу.

На этом я хотел бы остановиться специально.

В своей книге Л. Грэхэм отстаивает точку зрения, что невозможно понять во всей полноте механизмы развития науки, если отбросить в сторону проблему ее взаимодействия с философией.

Проведенный во 2-й главе книги сжатый анализ основных аспектов взаимодействия философии и науки позволил автору отметить и роль философских идей в становлении новых теорий, и влияние науки на развитие философских систем, и зависимость самого характера взаимодействия философии и естествознания от особенностей социальной среды.

Солидаризируясь с этими замечаниями, мне хотелось бы несколько детализировать эскизный анализ, проведенный в этой части работы. Крупные научные открытия, как правило, предполагают применение философско-методологических средств, и это относится ко всякому научному достижению, которое вносит радикальные изменения в ранее сложившуюся картину мира, имеет мировоззренческий смысл.

Философские идеи играют в процессе научного открытия двоякую роль. С одной стороны, они во многом обеспечивают продуктивную эвристику поиска, целенаправляя перестройку ранее сложившихся представлений о реальности и методах исследования реальности. С другой - они обосновывают полученные результаты, обеспечивая их своеобразную состыковку с ценностями культуры и тем самым способствуя их включению в культуру.

Об эвритических функциях философских идей в науке за последние десятилетия написано достаточно много. Что же касается анализа процедур философского обоснования, то они стали предметом пристального внимания в связи с социологическим и культурологическим анализом научной деятельности.

Чтобы выяснить их роль в развитии науки, на мой взгляд, важно предварительно зафиксировать две основные особенности научного познания. Первая из них состоит в том, что наука познает мир под определенным углом зрения, в определенном ракурсе, она рассматривает его со стороны тех предметных структур, которые в принципе могут стать объектами деятельности. К чему бы ни прикоснулась наука, все для нее объект, живущий по своим естественным законам. Ее основная цель состоит в раскрытии этих законов, выяснении способов перехода объектов из одного состояния в другое. Наука изучает любые предметы, в принципе могущие быть включенными в человеческую деятельность: объекты природы, социальные подсистемы и общество в целом, человека, его мысли и чувства, знаковые объекты и другие феномены культуры, саму человеческую деятельность и т. д. Но все это она исследует в качестве особых предметов, которые подчиняются определенным законам функционирования и развития.

Вторая характеристика науки заключается в том, что она изучает не только те объекты, которые уже освоены в наличной практике, но и те, которые могут быть включены в будущую деятельность, могут предстать в качестве предмета массового освоения лишь на последующих стадиях развития цивилизации (часто даже не в ту историческую эпоху, в которую они были открыты).

В этом смысле наука постоянно предъявляет человечеству предметный мир будущего практического освоения. Объекты, которые она изучает на переднем крае фундаментальных исследований, могут быть непривычными и непонятными для обыденного здравого смысла, а формируемые ею представления о мире и методах его познания существенно не совпадать с представлениями и нормами, укорененными в обыденном сознании данной исторической эпохи.

Поэтому всегда возникает проблема включения научных открытий в культуру, их состыковки с доминирующими в культуре того или иного общества мировоззренческими установками. Такое включение во многом осуществляется благодаря процедуре философского обоснования фундаментальных научных открытий. Важно зафиксировать при этом, что философское обоснование не является какой-то излишней и чуждой для науки идеологической процедурой. Оно включается в саму ткань развития науки и при построении новых фундаментальных теорий входит в их содержание в качестве особых интерпретирующих положений.

Даже тогда, когда теория, казалось бы, построена, когда на ее основе уже делаются расчеты и эмпирические предсказания, философско-мето-дологические споры вокруг нее могут вестись длительное время, пока не будет получена такая интерпретация, которая позволит адаптировать принципы и представления теории к наличной культурной традиции.

Чаще всего те философские идеи, которые целенаправляли процесс формирования новых научных представлений, используются и как их обоснование. Но совпадение философской эвристики и философского обоснования не является обязательным. Может случиться, что исследователь использовал одни философские идеи и принципы в своем поиске, а затем обнаруженные им результаты получают другую философскую интерпретацию и только после этого обретают признание и включаются в культуру.

Более того, в процессе исторического развития науки обосновывающие теорию философские идеи и принципы могут уточняться и даже пересматриваться. Сегодня мы уже не включаем в обоснование механики философские идеи механицизма, которые сыграли огромную роль в становлении этой теории и ее последующем функционировании в европейской культуре XVIII столетия. Такая трансформация философского обоснования научных теорий не должна вызывать удивления, если учесть, что трансляция научного знания в культуре и его применение в практике, во-первых, может изменять первоначальный статус знания (фундаментальные теории порождают спектр приложений, имеющих непосредственный выход в практику, включаются в систему образования, воздействуют на различные сферы духовной культуры и т. д.), во-вторых, наличные знания могут использоваться в различных типах общества с различными культурными традициями, причем это могут быть как общества, сменяющие друг друга исторически и имеющие прямую преемственность, так и сосуществующие в одном историческом времени, но различные по своим корням и истокам.

При изменении социокультурной среды, в которой сформировалась научная теория, как правило, подвергается критическому анализу и система ее философских оснований.

Таким образом, всегда существуют проблемы увязки фундаментального научного знания, его философских оснований и мировоззренческих ориентации, доминирующих в культуре того или иного общества.

Чтобы наука успешно развивалась, необходима такая система мировоззренческих установок, которая не запрещает, а, наоборот, стимулирует научный прогресс, сопровождающийся постоянным пересмотром ранее сложившихся представлений о мире.

Казалось бы, марксистская философия, выступая ядром мировоззрения, которое изначально утверждалось как научное, ориентированное на научный способ понимания мира, должна быть максимально открыта для достижений естествознания. Однако в этой связи возникают вопросы: почему же стали возможны известные факты неприятия генетики и кибернетики, поддержки неадекватных интерпретаций теории относительности, релятивистской космологии и т. д., которые провозглашались от имени диалектического материализма?

С этими вопросами сталкивается любой исследователь, анализировавший проблему отношения диалектического материализма к естествознанию, их часто задают в студенческих аудиториях.

Стандартный ответ обычно состоит в том, что по своей сути диалекти-ко-материалистическая философия противоречила тем ее догматическим версиям, от имени которых отвергались достижения науки. Но тогда возникали новые вопросы: почему стала возможной и государственно санкционированной догматизация марксизма?

Сегодня благодаря второй (после XX съезда) волне критики сталинизма и более глубокому и объективному исследованию нашей истории мы лучше понимаем истоки и основные этапы того оглупления философии, ее догматизации и упрощения, которые происходили во время сталинских деформаций социализма.

В книге Л. Грэхэма содержится анализ многих важных аспектов этого процесса. Он перекликается с результатами, которые были получены в последнее время советскими историками науки, изучавшими судьбы диалектического материализма на рубеже 20-30-х годов1.

1 (Анализ причин и основных вех той глубокой деформации философской мысли, которую она пережила при сталинизме, можно найти в статье А. П. Огурцова "Подавление философии" в кн. "Суровая драма народа" (М., 1989), а также в § 5 гл. III нового учебника "Введение в философию" (М., 1989).)

Процессы становления в эти годы административно-командной системы сопровождались ужесточением идеологического контроля за всеми сферами духовной жизни общества. И первым подпала под этот контроль философия.

Была насильственно оборвана традиция взаимосвязи философии марксизма с предшествующими ей достижениями философской мысли и всей историей культуры. Под флагом превращения философии в достояние широких масс осуществлялась вульгаризация марксистской философии, ее превращение в идеологический катехизис.

Начало было положено еще деятелями Пролеткульта, которые ратовали за "организованное упрощение" философии, чтобы полностью поставить ее на службу пролетариата. Весьма пагубно сказался на развитии марксистской философской мысли и отказ от диалога с немарксистскими направлениями, в том числе и с представителями религиозно-философской мысли в России. Высылка в 1922 г. философов и социологов (Н. А. Бердяев, Н. О. Лосский, С. И. Булгаков и другие), стоявших в оппозиции к материализму и официальной идеологии, отнюдь не способствовала углубленной разработке потенциала марксистской философской мысли в нашей стране. Тенденция бороться с оппонентами "не оружием критики, а критикой оружия" начинала нарастать и развернулась во всю ширь в годы сталинских репрессий. Философские дискуссии 30-х годов проходили в обстановке ужесточающегося административного контроля за мыслью и были больше похожи на поиск или искоренение врагов, чем на научно-философские споры. Собственно философские проблемы в них часто служили лишь некоторым фоном для наклеивания ярлыков "злостного врага марксизма", "идеологического противника", "прихвостня буржуазной идеологии". По носителям таких ярлыков открывался "беспощадный большевистский огонь", и им давался "решительный отпор".

В 30-40-е годы утверждался примитивный дилетантизм и крайне упрощенческий подход к философии. Любое нестандартное философское размышление воспринималось как уклонение от генеральной линии, а любой шаг в сторону воспринимался как побег в идеологически чуждый лагерь. Совершивший этот шаг чаще всего попадал под репрессивное воздействие. Людей не только увольняли с кафедр, но и просто уничтожали. Погибли в сталинских застенках и лагерях Н. А. Карев, И. К. Луппол, С. Ю. Семковский, Я. Э. Стэн, Г. Г. Шпет, П. А. Флоренский и многие другие мыслящие философы. Был лишен возможности преподавать философию А. Ф. Лосев. Некоторое время в конце 40 - начале 50-х годов ему было разрешено читать лекции в МГУ на философском факультете, но затем он был снова удален как философ-идеалист, и ему было позволено преподавать только латинский язык в медицинском институте.

В качестве "вершины марксистской философской мысли", "энциклопедии марксизма-ленинизма" была объявлена четвертая глава "Краткого курса истории ВКП(б)" "О диалектическом и историческом материализме", вышедшая затем за подписью И. В. Сталина отдельной брошюрой.

От официальной советской философии требовалось, чтобы ее исследования сводились к раболепным комментариям этой работы, написанной в стиле катехизиса, и к ее использованию в качестве "образца анализа" любых явлений.

Более или менее профессиональные труды выходили еще в сфере истории философии, но и в этой области был наведен "идеологический порядок". Две кампании 1944 и 1947 гг. ввели историко-философские работы в официальное русло вскрытия ошибок и наклеивания идеологических ярлыков на мыслителей прошлого, обличения и ругани в адрес современных философов-немарксистов. Ни о каком диалоге, сколь-нибудь серьезной аргументированной дискуссии со своими оппонентами не могло быть и речи. В 30-40-е годы окончательно утвердилась изоляционистская установка, согласно которой единственно правильной и истинной философией объявлялась сталинская трактовка марксизма. Те работы, которые были написаны в русле марксистской традиции, но хоть немного отклонялись от общепринятой упрощенческой нормы, объявлялись ревизионистскими, и с ними велась яростная борьба. Что же касается мировой философской мысли, то фактически она рассматривалась как набор ошибок, среди которых строгий философ-наставник, овладевший сталинским методом, должен был находить недостатки и отдельные "рациональные зерна", классифицируя их в соответствии с чертами диалектики и материализма, изложенными в четвертой главе "Краткого курса истории ВКП(б)".

Именно этот тип идеологически стерильного и бесплодного философствования был той основой, которая порождала негативное отношение к новым достижениям фундаментальных наук. Такое отношение возникало как результат привычного стремления не выходить за рамки дозволенного, стереотипно зафиксированного в уже сложившихся представлениях о мире. Новые фундаментальные открытия, радикально меняющие такие представления, воспринимались с опаской, тем более что они были связаны с общим потоком развития мировой науки и при желании их всегда можно было обвинить в "идеологически чуждых" истоках. Учитывая, что потеря профессионализма и воинствующий дилетантизм становились нормой, тяготение к упрощенным пониманиям и неумение разобраться в сути той или иной новой фундаментальной теории создавали благоприятные предпосылки для вульгарных оценок и наклеивания идеологических ярлыков на научные достижения.

Следует учесть также и то обстоятельство, что административно-командная система насаждала в науке монополизм и создавала благоприятную среду для борьбы за лидерство путем идеологических и политических обвинений. Борьба Т. Лысенко с Н. И. Вавиловым, И. И. Шмаль-гаузеном и другими выдающимися советскими учеными служит ярким, но, к сожалению, не единственным примером такого рода.

В применении стиля "философствования", основанного на выдергивании отдельных цитат и наклеивании идеологических ярлыков, преуспевали многие карьеристски настроенные ученые, боровшиеся за монопольное положение в своей области. В атмосфере этой борьбы с применением политических ярлыков проходили все дискуссии 30-40-х и начала 50-х годов.

По этому поводу Л. Грэхэм делает в своей книге весьма меткое и уместное замечание: "Советские естествоиспытатели часто справедливо критиковали советских философов, хотя последние иногда вносили действительный вклад в разбираемые дискуссии. Стоит отметить, что наибольшую угрозу для советского естествознания в конце 40 - начале 50-х годов представляли не профессиональные философы, как часто думают, а третьесортные ученые, стремившиеся завоевать благосклонность Сталина"1.

1 (См. с. 24 настоящего издания.)

Кампанию критики теории резонанса возглавили, например, химики В. М. Татевский, М. И. Шахпаронов и Г. В. Челинцев, объявившие эту теорию махистской, противоречащей марксистско-ленинскому мировоззрению.

На печально известной павловской сессии 1950 г., итогом которой были запреты многих важнейших направлений в физиологии, в роли главных хранителей "единственно правильной" материалистической линии выступили академик АМН СССР К. М. Быков, профессора-биологи А. Г. Иванов-Смоленский и Э. М. Айрапетян. Объектом их нападок стали работы крупнейших ученых-физиологов Л. А. Орбели, П. К. Анохина, И. С. Бериташвили и других. Стандартными "аргументами" в проработочной критике были, например, такие: ученые занимались разработкой не наследия Павлова, а собственных проблем, не учли гениальной работы Сталина "Марксизм и вопросы языкознания", в качестве методологии конкретных исследований использовали идеализм и дуализм и т. п.

Кампанию, начатую Лысенко и его сторонниками против генетики, продолжили их последователи в других областях биологии. 13 цитологии, например, начала усиленно пропагандироваться так называемая теория О. Б. Лепешинской. Инициаторами среди биологов выступили академик АМН СССР Н. Н. Жуков-Вережников и доктор биологических наук И. Н. Майский, которые активно боролись против убедительных доказательств научной несостоятельности учения О. Б. Лепешинской. В борьбе за "новое учение" использовался испытанный набор обвинений: оппонентам О. Б. Лепешинской наклеивались ярлыки физиологических идеалистов и врагов диалектико-материалистического способа мышления.

Из сказанного, конечно, не следует, что "профессионалы" по ведомству сталинской трактовки диалектического материализма не принимали активного участия во всех этих кампаниях. Напротив, они в тесном союзе с упомянутыми специалистами-естественниками активно трудились на фронтах наступления на подлинную науку. М. Б. Митин, А. А. Максимов, а вслед за ними многочисленные отряды сталинских философов включились в борьбу за мичуринскую биологию против вейсманистов-морганистов, за искоренение "антипавловской физиологии", за отстаивание "великих открытий" Лепешинской о возникновении клетки из докле-точного вещества и т. д.

Сложился направляемый Сталиным и Ждановым1 союз невежественных философов и карьеристов из среды естествоиспытателей, благодатной почвой для которого была репрессивная система социального и идеологического контроля, постоянно выпалывавшая ростки философской и научной мысли.

1 (Все крупные кампании по "чистке науки" в этот период были инициированы либо санкционированы непосредственно Сталиным. Характерно, например, что Сталин предварительно просматривал текст доклада Быкова на павловской сессии и делал "руководящие пометки" (см.: "Павловская сессия" 1950 г. и судьбы советской физиологии (Круглый стол) // Вопросы истории естествознания и техники. 1988. № 3. С. 133).)

А такие ростки возникали даже в те суровые и трагические для нашей науки годы. К ним, например, можно отнести статью известного физика-теоретика М. А. Маркова, напечатанную в 1947 г. в журнале "Вопросы философии". Она была нестандартна не только в том смысле, что раскрывала глубокий философский смысл современной, квантово-реляти-вистской физики (об этом подробно сказано в книге Л. Грэхэма), но и в том отношении, что М. А. Марков выделил чрезвычайно важную и усиленно искоренявшуюся сталинистами идею классического марксизма - принцип, согласно которому объективная реальность всегда дана нам не в форме созерцания, а в форме практики. М. А. Марков убедительно раскрыл эвристический потенциал этого принципа при философском осмыслении достижений физики XX в. Последующая полемика вокруг статьи М. А. Маркова (о которой также весьма обстоятельно написал в своей книге Л. Грэхэм) завершилась, как это было принято в те годы, "организационными мерами": главный редактор журнала "Вопросы философии" Б. М. Кедров, поддерживавший идеи статьи и организовавший ряд других дискуссионных публикаций (в частности, публикацию И. И. Шмальгаузена), был отстранен от руководства журналом.

В книге Л. Грэхэма можно прочитать и о других фактах оппозиции сталинистским опошлениям философии марксизма и ее отношения к естествознанию. Заслуживают внимания те разделы, в которых рассказано об исследованиях выдающихся советских психологов Л. С. Выготского, А. Р. Лурия, А. Н. Леонтьева и С. Л. Рубинштейна, физиолога П. К. Анохина, о позициях некоторых философов и ряда естествоиспытателей по проблеме интерпретации квантовой механики (дискуссии Д. И. Блохинцева и В. А. Фока, позиция М. Э. Омельяновского, исходившего, хотя и с некоторыми, затем преодоленными непоследовательностями, из установки доверия к достижениям науки, которые философия призвана осмысливать, но не отвергать)1.

1 (Я хотел бы особо подчеркнуть свойственный всей книге Л. Грэхэма объективный стиль исторического анализа, стремление автора понять конкретную особенность социальных ситуаций, в которых действовали те или иные философы и естествоиспытатели. Поэтому он спокойно, без упреков в непоследовательности, рассматривает, например, изменение в позиции М. Э. Омельяновского в оценке принципа дополнительности, справедливо полагая, что необходимо отличать политически конъюнктурные смены позиции (которые, к сожалению, были свойственны многим "бойцам идеологического фронта" тех лет) от искреннего и честного развития своих взглядов исследователем, убедившимся в неадекватности своей предыдущей точки зрения.)

И все-таки исключения из правил не отменяли самого правила - сложившейся в годы сталинизма традиции использовать философию в функции интеллектуального полицейского по отношению к науке. Чтобы сломать эту традицию, необходимо было возрождение марксистской философии, ее очищение от сталинистских деформаций.

Началом этого процесса стал период преобразований в советском обществе середины 50-х - начала 60-х годов. Критика сталинизма на XX съезде и общий подъем духовной жизни общества в этот исторический период создали предпосылки для активной философской работы. Первоначально она протекала медленно, не выходя за рамки привычных стереотипов.

Например, первая критика сталинских работ была построена по традиционному образцу: Сталина критиковали за то, что он не учел высказываний и положений Энгельса, не выделил особо закон отрицания отрицания, законы диалектики назвал чертами диалектики и т. п. Но затем, в 60-е годы, процесс значительно ускоряется. Он развертывается в нескольких взаимосвязанных направлениях.

Первое, и возможно для того времени решающее, было связано с попытками устранить деформации диалектико-материалистической философии, обратившись к ее корням и истокам, к восстановлению в правах всех идей, которые содержались в философских трудах классического марксизма. На этой основе были осуществлены интересные новые разработки проблематики диалектического материализма. Особую роль здесь сыграли исследования П. В. Копнина, Б. М. Кедрова, Э. В. Ильенкова и других.

Второе направление, в котором активно формировались новые подходы, были историко-философские исследования. Здесь постепенно осуществлялся переход от "обличительной критики" к содержательному критическому анализу немарксистской философии, в том числе и философии XX в. Важное значение имели издания в рамках серии "Философское наследие" классических философских трудов мыслителей прошлого, а также переводы на русский язык некоторых работ философов XX в.- Б. Рассела, Л. Витгенштейна, Р. Карнапа, Ф. Ф. Франка и других.

Все это положительно сказалось и на разработке проблем философии науки. В 60-е годы активно осваивались результаты зарубежных логико-методологических исследований, в первую очередь по проблеме логической структуры научного знания и применения логических средств в его анализе.

Наконец, третье направление, которое на долгие годы обозначилось как наиболее творческое и конструктивное, было непосредственно связано с проблематикой философии естествознания. Оно постоянно взаимодействовало с другими указанными выше направлениями развития марксистской философии, используя их результаты и, в свою очередь, оказывая на них активное влияние.

В книге Л. Грэхэма описаны многие значимые вехи в развитии советской философии естествознания в 60-е годы. И все-таки уместно дополнить его изложение некоторыми важными, на мой взгляд, моментами.

В начале 60-х годов в духовной жизни нашего общества обозначился устойчивый интерес к профессиональной работе в естествознании и технических науках. Профессия естествоиспытателя и инженера стала намного престижней профессии гуманитария, экономиста, бухгалтера. Конкурс в технические вузы и на физико-математические специальности университетов был наибольшим.

На страницах газет и многочисленных публичных диспутах шли дискуссии по проблеме "физики - лирики", причем никто не ставил под сомнение ценность профессии физика, скорее оправдывались и доказывали свою ценность для общества "лирики-гуманитарии".

По-видимому, существовало несколько взаимосвязанных причин всплеска общественного интереса к наукам о природе. В это время были приняты программы ускорения научно-технического развития страны. Как мы сегодня понимаем, они несли на себе немалый отпечаток нереалистических замыслов, но в 60-х годах в них верило большинство людей и молодежь с энтузиазмом включалась в работу по их осуществлению. Нужно помнить, что начало 60-х было отмечено действительно большими успехами нашей науки и техники, в частности в области освоения космического пространства.

Определенное раскрепощение мысли в хрущевскую эпоху как необходимая предпосылка прогрессивных изменений в обществе проявилось и в науке, прежде всего в сфере естествознания. Что же касается гуманитарных и общественных наук, то здесь профессиональная работа наталкивалась на значительно большие препятствия, поскольку традиции политического контроля за этой сферой деятельности сохранялись довольно устойчиво.

Все эти обстоятельства, несомненно, сказались на подъеме социального престижа естествознания, формировали установку доверия к его достижениям.

Сдвиги в системе ценностных ориентации, характеризующие эпоху после XX съезда КПСС, способствовали тесному сотрудничеству нового поколения советских философов, специализирующихся в области философии науки, и естествоиспытателей, заинтересованных в профессиональном обсуждении философских оснований естествознания.

Важным этапом в консолидации исследовательских сил явилось первое Всесоюзное совещание по философским вопросам естествознания 1959 г. На нем был четко обозначен отказ диалектико-материалисти-ческой философии от практиковавшегося прежде навязывания науке умозрительных схем, продемонстрирована ее нацеленность на осмысление и обобщение достижений естествознания, что наилучшим образом соответствует развитию самой философии.

Большую работу по организации этой деятельности проделал созданный по рекомендации совещания Научный совет при Президиуме АН СССР по философским вопросам современного естествознания. Председателем Совета стал П. Н. Федосеев, а его заместителями Б. М. Кедров, М. Э. Омельяновский и И. Т. Фролов.

Совет совместно с Институтом философии АН СССР был организатором выпуска серии книг "Диалектический материализм и современное естествознание", а затем, уже в 70-х годах, серии книг "Материалистическая диалектика - логика и методология современного естествознания". В трудах этих серий участвовали философы и крупные советские естествоиспытатели.

В 70-е годы это направление было развито и укреплено благодаря эффективной работе журнала "Вопросы философии", которую Л. Грэхэм справедливо оценивает в качестве важного средства преодоления последствий сталинизма в советской философии и оформления оригинальных школ в области философии науки.

Разумеется, переход к новому уровню и качеству исследований, формирование реального союза философов и естествоиспытателей протекало вовсе не гладко, а в постоянной борьбе с рецидивами старого стиля мышления.

В книге Л. Грэхэма отмечена положительная роль философов (Б. М. Кедров, И. Т. Фролов и другие) во второй волне сопротивления лысенковщине, борьбе, окончившейся на этот раз победой науки над политизированной пародией на естествознание.

Читатель наверняка с интересом ознакомился с приведенными в книге фактами вмешательства семейного клана Черненко в философскую дискуссию по проблеме природного и социального в человеке.

Несколько бегло, но справедливо отмечено, что разработка глобальных проблем потребовала от философов научной смелости, поскольку вызывала упреки в отсутствии "классового подхода".

И все-таки картина сложного и противоречивого развития философии естествознания в нашей стране в 60-70-е годы могла бы быть полнее, если учесть, что философам "поколения XX съезда" пришлось пройти нелегкий путь, отстаивая свое право на творчество.

Особенно сложной была обстановка с конца 60-х и в 70-е годы в связи с попытками брежневских идеологов осуществить своеобразный ренессанс сталинизма в обществознании. Были и преследования, и запреты на публикации, и отстранения от работы, хотя, конечно, не в тех масштабах репрессивных действий, которые применялись в сталинскую эпоху. Полемика о взаимоотношении биологического и социального, о которой написал Л. Грэхэм, выступала лишь одним из штрихов более широкого замысла - возобновить жесткий идеологический контроль над научной мыслью. В конце 70 - начале 80-х годов редколлегия журнала "Коммунист" стала периодически публиковать подборки писем читателей и отдельные статьи, в которых обличались "махистские и позитивистские влияния" на советские исследования в методологии науки, подвергались критике авторы, опирающиеся на достижения кибернетики и информатики при анализе природы сознания, были попытки устроить дискуссию в связи с "недостаточной "философско-методологической четкостью" трудов по математике и логике.

В некоторых вузах на философских кафедрах эта кампания была воспринята как сигнал "мобилизации" сил на поиск и обличение позитивистских идей в советской философии естествознания. Однако времена уже были другие, и после энергичных протестов крупных советских ученых кампания была свернута.

* * *

История философии науки в Советском Союзе предстает в книге Л. Грэхэма как сложный процесс реализации того потенциала, который был заложен в методологическом базисе диалектического материализма. "Оригинальность советского диалектического материализма,- пишет автор,- в сравнении с другими областями мысли в СССР не является результатом только талантливой деятельности отдельных его представителей; она проистекает из самой природы классического марксизма и головокружительной скорости развития самой науки"1.

1 (См. с. 416 настоящего издания.)

Стремясь отгородиться от назойливых деклараций о "единственно правильном методе", мы сегодня больше настроены на критическую волну, нежели на констатацию достижений нашей философии.

Возможно, для дальнейшей перестроечной работы в сфере философии эта установка более полезна. Но то, что написал о нас американский исследователь, содержит объективную характеристику полученных результатов, и нам нет оснований отказываться от того, что было достигнуто в 60-80-е годы.

"Современный советский диалектический материализм,- заключает Л. Грэхэм,- является впечатляющим интеллектуальным достижением. Улучшение ранних положений Энгельса, Плеханова и Ленина и развитие их в систематическую интерпретацию природы представляет собой наиболее оригинальное интеллектуальное творение советского марксизма. Развиваемый наиболее способными его сторонниками, диалектический материализм, без сомнения, есть искренняя и обоснованная попытка понять и объяснить природу. По универсальности и степени разработанности диалектико-материалистическое объяснение природы не имеет равных среди современных систем мысли"1.

1 (См. наст. изд. С. 415.)

Когда я прочитал эти строки, резюмирующие анализ, проделанный американским исследователем, то подумал, что реальная панорама развития нашей философии науки, подкрепляющая этот вывод, еще более широкая.

В книге Грэхэма освещены результаты, преимущественно связанные с исследованиями Института философии АН СССР и других московских научных центров.

В этих исследованиях принимали участие ученые не только Москвы. Была достигнута значительная консолидация сил при разнообразии школ и подходов к решению проблем философии науки. Периодически проводимые с 1959 г. всесоюзные совещания по философским вопросам естествознания и коллективные труды, освещающие итоги их работы, собирали лучших исследователей страны, работавших в этой области. В трудах Института философии АН СССР, Института истории естествознания и техники АН СССР, в ежегоднике "Философские и социальные проблемы науки и техники" участвовали философы и естествоиспытатели самых различных республик и регионов.

Вместе с тем и в самих этих регионах сложились весьма продуктивные и оригинальные школы. О них, к сожалению, мало сказано в книге Л. Грэхэма (упомянуты лишь их отдельные представители). Я имею в виду ленинградскую школу в философии естествознания, оригинальную школу украинских философов, и особенно их вклад в разработку проблематики социокультурной детерминации науки, направления исследований, которые проводились в Минске в 70 - начале 80-х годов (серия трудов "Философия и наука в системе культуры", выпускаемая под грифом Совета при Президиуме АН СССР по философским и социальным проблемам науки и техники); исследования ученых Прибалтийских республик, философов Грузии и Армении, Новосибирского и Ростовского научных центров и др.

Формированию этих школ способствовала не только общая направленность интеллектуальных сдвигов, которые происходили в нашей философии в 60-80-х годах, но и конкретная организационная работа, осуществляемая научными советами и ассоциациями исследователей.

В конце 70-х годов Научный совет по философским вопросам современного естествознания был преобразован в Научный совет по философским и социальным проблемам науки и техники при Президиуме АН СССР (председателем стал И. Т. Фролов).

Совет сумел организационно объединить главные направления в советской философии науки, которые развивались в тесном взаимодействии друг с другом,- исследования по логике и методологии науки, исследования по истории науки, разработку проблем социологии науки и анализ философских проблем естествознания.

С начала 80-х годов Всесоюзные конференции и совещания по философии науки и техники проводятся в тесном взаимодействии всех этих направлений. В этом же ключе Совет организовал и международное сотрудничество советских ученых.

Вообще при исследовании истории взаимодействия философии и естествознания в нашей стране чрезвычайно важно зафиксировать расширение поля проблематики, которое происходило одновременно с процессами углубления аналитичности и профессионализма советских работ по философии науки.

В книге Л. Грэхэма основное внимание уделено разработке советскими исследователями тех философских проблем естествознания, которые были связаны с новым пониманием реальности и развитием на этой базе категорий пространства, времени, причинности, материального и идеального, природного и социального и т. п.

С меньшей полнотой проанализированы работы советских ученых, посвященные исследованию гносеологических и методологических проблем естествознания, тех изменений, которые произошли в приемах и способах исследовательской деятельности в науке XX в. В книге отмечены лишь некоторые из полученных результатов при обсуждении дискуссии между онтологами и гносеологами, а также философских проблем физики, биологии и психологии.

Я далек от того, чтобы фиксировать это в качестве какого-то недостатка книги. Исследователь всегда имеет право выбрать любой аспект анализа такого сложного процесса, как история науки, и сосредоточиться на нем, ограничивая круг исследовательских задач. Поэтому мои замечания претендуют скорее на то, чтобы обозначить проблемы, которые нуждаются в дальнейшем историческом рассмотрении.

В 60-70-е годы в советской философии проводились интенсивные исследования на стыке теории познания, логики, методологии и истории науки. Результатом этих исследований была обширная литература по проблемам структуры и динамики научного знания. По-видимому, многие из идей, выработанных в этот период, еще недостаточно известны на Западе. Особого внимания заслуживают те из них, которые были связаны с применением деятельностного подхода к анализу структуры и динамики науки. Они имели прямой выход в разработку конкретных задач философии естествознания XX в. и, в частности, инициировали достаточно оригинальные исследования, посвященные принципу дополнительности, наблюдаемости, осмыслению новых методологических подходов, которые формировались в процессе становления и развития квантово-релятивистской физики (идея относительности объекта к средствам наблюдения, новое понимание реальности и т. п.)1.

1 (Я имею в виду работы И. С. Алексеева, В. П. Хютта, а также исследования киевских и минских философов и физиков, проведенные в конце 60 - начале 80-х годов.)

В русле этого направления был проведен анализ типов теоретического знания и изменения в нормативных структурах науки XX в., что позволило в новом свете рассмотреть ряд ситуаций становления квантово-релятивистской физики и дискуссий в современной космологии1.

1 (См., напр.: Философские проблемы астрономии XX века. М., 1976; Идеалы и нормы научного познания. Минск, 1981.)

Исходным базисом всех этих исследований послужили фундаментальные положения марксистской философии о том, что объект всегда дан познающему субъекту не в форме созерцания, а в форме практики (Маркс), что практика включена в сам процесс познания и входит в определение объекта (Ленин).

Тесное взаимодействие онтологической и эпистемологической проблематики было свойственно не только философии естествознания в СССР, но и всей мировой философии науки 60-80-х годов.

Вообще философские проблемы естествознания всегда включали в себя как онтологический аспект, связанный с разработкой содержания категорий, которое выступает своеобразной матрицей понимания и осмысления объектов (категории вещи, свойства, отношения, процесса, состояния, причинности, необходимости, случайности, пространства и времени и т. п.), так и гносеологический аспект, связанный с развитием категорий, характеризующих познавательные процедуры и их результаты (категории истины, метода, объяснения, обоснования, теории, факта и т. п.).

Оба этих аспекта взаимосвязаны, но на разных этапах развития естествознания они могут в разной степени актуализироваться.

В системе классических представлений полагалось, что знание об объекте будет истинным только тогда, когда в них элеминированы все моменты, относящиеся к человеческой деятельности с объектом.

Считалось, что объективность и предметность научного знания достигается тогда, когда из описания и объяснения исключается все, что относится к субъекту, средствам и процедурам его познавательной деятельности. Эти процедуры принимались как раз данные и неизменные. Идеалом было построение абсолютно истинной картины природы, а главное внимание уделялось поиску очевидных, наглядных, "вытекающих из опыта" онтологических принципов, на базе которых можно строить теории, объясняющие и предсказывающие опытные факты.

Эпистемологической основой этой системы взглядов служили особые представления о познании как теоретическом обобщении данных наблюдения и эксперимента. Причем познающий разум наделялся статусом суверенности. В идеале он трактовался как дистанцированный от вещей, как бы со стороны наблюдающий и исследующий их, не детерминированный никакими предпосылками, кроме свойств и характеристик изучаемых объектов.

Этот стиль мышления претерпел коренные преобразования в естествознании конца XIX - первой половины XX столетия, что характеризовало переход от классической к современной, неклассической науке.

В эту эпоху развертывалась своеобразная цепная реакция революционных перемен в различных областях знания: в физике (открытие делимости атома, становление релятивистской и квантовой теории), в космологии (концепция нестационарной Вселенной), в химии (квантовая химия), в биологии (становление генетики). Возникает кибернетика и теория систем, сыгравшие важнейшую роль в развитии современной научной картины мира.

В процессе всех этих революционных преобразований формировался стиль мышления неклассической науки. Он характеризовался отказом от прямолинейного онтологизма и пониманием относительной истинности теорий и картины природы, выработанной на том или ином этапе развития естествознания. Идеи историчности знания соединялись с новыми представлениями об активности субъекта познания. Он рассматривается уже не как дистанцированный от изучаемого мира, а как находящийся внутри него, детерминированный им. Возникает понимание того обстоятельства, что ответы природы на наши вопросы определяются не только устройством самой природы, но и способом нашей постановки вопросов, который зависит от исторического развития средств и методов познавательной деятельности. На этой основе вырастало новое понимание категорий истины, знания, факта, теории, объяснения и т. п. В противовес идеалу единственно истинной теории, "фотографирующей" исследуемые объекты, допускается истинность нескольких отличающихся друг от друга конкретных теоретических описаний одной и той же реальности, поскольку в каждом из них может содержаться момент объективно-истинного знания. Осмысливаются корреляция между онтологическими постулатами науки и характеристиками метода, посредством которого осваивается объект. В связи с этим принимаются такие типы объяснения и описания, которые в явном виде содержат ссылки на средства и операции познавательной деятельности. Наиболее ярким образцом такого подхода выступали идеалы и нормы объяснения, описания и доказательности знаний, утвердившиеся в квантово-релятивистской физике. Если в классической физике идеал объяснения и описания предполагал характеристику объекта "самого по себе", без указания на средства его исследования, то в квантово-релятивистской физике в качестве необходимого условия объективности объяснения и описания выдвигается требование четкой фиксации особенностей средств наблюдения, которые взаимодействуют с объектом (классический способ объяснения и описания может быть представлен как идеализация, рациональные моменты которой обобщаются в рамках нового подхода). Изменяются идеалы и нормы доказательности и обоснования знаний. В отличие от классических образцов обоснование теорий в квантово-релятивистской физике предполагало экспликацию при изложении теории операциональной основы вводимой системы понятий (принцип наблюдаемости) и выяснение связей между новой и предшествующими ей теориями (принцип соответствия).

Новая сетка "эпистемологических категорий" обеспечивала значительное расширение поля исследуемых объектов, открывая пути к освоению сложных саморегулирующихся систем. В отличие от малых механических систем такие объекты характеризуются уровневой организацией, наличием относительно автономных и вариабельных подсистем, массовым стохастическим взаимодействием их элементов, существованием управляющего уровня и обратных связей, обеспечивающих целостность системы.

Именно втягивание таких объектов в орбиту научного исследования вызвало резкие перестройки в картинах реальности ведущих областей естествознания. В свою очередь, это сопровождалось разработкой категориальных схем, образующих "онтологическую систему" философских оснований науки, включением новых смыслов в категории части и целого, причинности, случайности и необходимости, вещи, процесса, состояния, пространства и времени и др. В принципе можно показать, что "категориальная сетка", возникавшая в процессе становления квантово-релятивистской физики, кибернетики и современной биологии, вводила особый образ объекта, который представал как сложная система. Представления о соотношении части и целого применительно к таким системам включают идею несводимости состояний целого к сумме состояний его частей. Важную роль при описании динамики системы начинает играть категория случайности, потенциально возможного и действительного. Причинность не может быть сведена только к ее лапласовской формулировке - возникает понятие "вероятностной причинности", которое расширяет смысл традиционного понимания данной категории. Новым содержанием наполняется категория объекта: он рассматривается уже не как себе-тождественная вещь (тело), а как процесс, воспроизводящий некоторые (устойчивые состояния и изменчивый в ряде других характеристик. Таким образом, связь между эпистемологическими и онтологическими исследованиями в философии науки, возрастающий интерес к проблемам гносеологии и их акцентировка в философии естествознания были не просто результатом чьих-то вкусов и субъективных устремлений, а выражением потребностей неклассического этапа развития науки. Если учесть это обстоятельство, то в новом свете предстанут и те дискуссии между онтологистами и эпистемологистами, о которых написал в своей книге Л. Грэхэм.

Требование онтологистов ограничиться только философским анализом онтологических аспектов естествознания и разработкой соответствующих категорий было стремлением вернуться к классической ясности прежних философских оснований науки и непониманием того обстоятельства, что сама наука стала уже иной, непохожей на классические образцы.

В конце 70 - начале 80-х годов в советской философии науки происходит новое расширение ее проблемного поля. Анализ философских вопросов фундаментальных областей естествознания дополняется разработкой проблем философии техники и технических наук. Но самое главное, в круг философских проблем активно включаются вопросы социологического и культурологического анализа науки. Если сравнить эти процессы с тем, что происходит в это же время с философией науки в других странах, то мы обнаружим примерно те же изменения. Исследования по философии истории науки начинают все шире включать анализ социокультурных факторов, участвующих в процессе роста научного знания, и дополняться исследованиями развития науки как социального института.

И вновь за всеми этими сдвигами в проблематике философии науки стоят реальные потребности самого естествознания, которое вступает на рубеже двух тысячелетий в новую переломную эпоху своей исторической эволюции.

Известно, что именно в последней трети XX в., наряду с неоспоримыми цивилизационными завоеваниями, которые дало человечеству развитие науки и техники, резко обозначились и некоторые негативные последствия этого развития. Глобальные проблемы, большинство из которых порождено самим научно-техническим прогрессом (проблема выживания человека в ядерный век, проблема экологического выживания, проблема человеческого здоровья и сохранения личности и т. п.), требуют поиска новых измерений этого прогресса, придания ему гуманистической направленности. Отсюда возникает тесная связь традиционных исследований философии науки с новыми нетрадиционными подходами: анализом глобальных проблем, проблематики человека и наук о человеке, исследованием социальных последствий развития науки и техники, их этических аспектов и т. п.

В советской философии науки все эти проблемы начали интенсивно исследоваться с начала 70-х годов, и это зафиксировал Л. Грэхэм в своей книге как факт, нуждающийся в особом историческом и философском осмыслении.

Проблема новых ориентации научно-технического прогресса ставит вопрос об изучении тех изменений и тенденций, которые свойственны современному естествознанию как важнейшему составному компоненту этого прогресса.

Если с этих позиций проанализировать особенности современной науки, то можно обнаружить целый ряд существенных изменений, которые произошли в ней за последние десятилетия и которые позволяют говорить о становлении новой постнеклассической науки.

Прежде всего меняется предметное поле исследований: в орбиту научного поиска все чаще втягиваются исторически развивающиеся системы, которые, по-видимому, будут доминировать в науке ближайшего будущего. Этот тип объектов предстает как более сложный по своей системной организации, чем даже саморегулирующиеся системы, с которыми преимущественно работало неклассическое естествознание первой половины нашего столетия. Исторически развивающаяся система формирует с течением времени новые уровни своей организации, причем появление каждого такого нового уровня воздействует на ранее сложившиеся, меняет композицию их элементов и характеристики их прежнего фунционирования. Каждый из таких уровней исторического объекта выступает как сложная саморегулирующая система, относительно устойчивая фаза его эволюции, а появление новых уровней - как переход от одной самоорганизации к другой.

Среди эволюционных объектов, которые изучает современная наука, особое место занимают уникальные эволюционные системы, включающие человеческий фактор. Примерами таких систем выступают медико-биологические объекты, ряд крупных экосистем и биосфера в целом, объекты биотехнологии (в первую очередь генетической инженерии), системы "человек-машина" (включая компьютерные сети, будущие системы искусственного интеллекта и т. п.).

При изучении "человекоразмерных" систем поиск истины оказывается связанным с определением стратегии и возможных направлений преобразования системы, что непосредственно затрагивает гуманистические ценности. В этой связи трансформируется идеал "ценностно нейтрального исследования". Объективно истинное объяснение и описание применительно к "человекоразмерным" объектам не только допускает, но и предполагает включение аксиологических факторов в состав объясняющих положений.

Исторически развивающиеся объекты, включающие человеческий фактор, чаще всего исследуются в рамках комплексных междисциплинарных программ. Появление таких программ, не отменяя прежней дисциплинарной структуры науки, вводит новые элементы в организацию научной деятельности. Они предполагают особый тип научных сообществ, объединяющих специалистов различных областей знания, зависят от определения приоритетных направлений, требуют предварительного соотнесения целей программы с той или иной системой ценностей, с гуманистическими ориентирами.

Механизмом такого соотнесения выступают социальные экспертизы научных программ, в ходе которых обосновываются приоритеты и в явном виде осуществляется своеобразная состыковка специфических для науки ее внутренних ценностных установок (установка на поиск предметного и объективно истинного знания, ценность новизны) с "внешними" социальными ценностями.

Все эти особенности современной научной деятельности приводят к существенным модернизациям исследований в области философии науки. В ней появляется пласт проблем, связанный с новым видением самой науки,- она начинает анализироваться в контексте особенностей ее социального бытия как часть жизни общества, детерминированная на каждом этапе своего развития состоянием культуры данной исторической эпохи, ее ценностными ориентациями и мировоззренческими установками.

Историю всех этих изменений в советской философии науки, равно как и в мировой философии, еще предстоит описать. В книге Л. Грэхэма лишь обозначены некоторые ее фрагменты. Дальнейшая работа в этой области представляет собой бесспорно важную задачу, но задачу особую, требующую новых исследовательских усилий.

Вообще мне не хотелось бы сосредоточиваться на отдельных недостатках и дискуссионных местах книги Л. Грэхэма. О них, в частности, написано в рецензии, опубликованной в журнале "Вопросы философии"1, и с большинством замечаний рецензентов я солидарен.

1 (См.: Ахундов М. Д., Баженов Л. Б., Игнатьев В. Н. Естествознание и философия в СССР глазами американского ученого // Вопросы философии. 1988. № 10.)

Подчеркну лишь, что узкой предстает трактовка Л. Грэхэмом диалектического материализма в целом как системы философии природы. Тем более что набор принципов и представлений, которые автор полагает исчерпывающими для характеристики оснований диалектического материализма, явно неполон, в частности Л. Грэхэм почему-то не включает в их состав фундаментальный принцип "практической природы познания".

Я думаю, что очевидна несводимость философских проблем естествознания к общему массиву философского знания, и важно особо отметить, что запросы исторически развивающейся науки могут актуализировать лишь отдельные стороны и идеи той или иной системы философских взглядов, оставляя в тени другие.

В современную эпоху, когда научно-техническая революция вновь радикально меняет облик науки, в ее философские основания включаются и те аспекты диалектико-материалистической философии, которые характеризуются пониманием научного познания как социально-детерминированной деятельности.

В отдельных местах книги Л. Грэхэма читатель сталкивается с фактическими неточностями, с упрощенным пониманием некоторых ситуаций развития нашей философии (примером последнего могут служить рассуждения о назначении директора Института философии как о своеобразном индикаторе приоритетов того или иного научного направления). Однако главное не в этих незначительных издержках, неизбежных для исследователя, который со стороны, взглядом иной культурной традиции рассматривает сложный процесс исторического развития науки в нашей стране.

Л. Грэхэм сумел глубоко проанализировать многие ключевые ситуации этого развития и создал книгу, которая дает впечатляющую картину сложного взаимодействия философии и естествознания и истории советской науки.

Аналога такой работы, к сожалению, пока нет в нашей литературе по истории науки, и это делает книгу талантливого американского ученого по-своему уникальной, привлекает к ней живой и неподдельный интерес советского читателя.

В. С. Степин, член-корреспондент АН СССР

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Rambler s Top100 Рейтинг@Mail.ru
© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2001-2017
При копировании материалов активная ссылка обязательна:
http://nplit.ru 'NPLit.ru: Библиотека юного исследователя'