Новости Библиотека Учёные Ссылки Карта сайта О проекте


Пользовательский поиск





предыдущая главасодержаниеследующая глава

На пороге

Стремительно, с все нарастающей скоростью движется вперед наша жизнь. Кажется, недавно передо мной развертывалась панорама Ленинграда с его величественными проспектами, площадями, парками, музеями. Кажется, только вчера полковые друзья поздравили меня со званием военного летчика. А сегодня все это далеко позади. Теперь я - космонавт. Дни до предела заполнены занятиями, тренировками.

Никто достоверно не знает, что ждет человека в космосе. Основные факторы космического полета были, конечно, известны: перегрузки, невесомость, вибрации. Поэтому в специальную подготовку космонавтов входят полеты на самолетах, где создается кратковременная невесомость, вращение на центрифуге, вестибулярные тренировки, тепловые нагрузки, длительная изоляция и многое другое. Однако в полете могли возникнуть непредвиденные обстоятельства, и поэтому космонавта готовили, как говорят, на все случаи.

Среди многочисленных испытаний и тренировок, входивших в программу подготовки космонавтов к первым полетам, было испытание в сурдокамере, известной читателям больше под популярным названием камеры тишины.

Как себя ведет человек в условиях абсолютной тишины, когда внешний мир, полный звуков, привычных для человеческого организма, сменится иным - миром полного безмолвия? Вопрос далеко не праздный не только для работников авиационной и космической медицины, но и для нас, людей, готовящихся к космическим рейсам.

Каково будет психологическое состояние человека после часа пребывания в абсолютной тишине, после суток, двух, трех?.. Ведь тишина, мир безмолвия, столь непривычный для человека, сначала настораживает, потом давит, расстраивает человеческую психику. Опыт, которым располагали психологи, указывал на то, что человек, находящийся в условиях длительной изоляции, испытывает «голод» по внешним впечатлениям, что в свою очередь приводит к двигательному беспокойству. Отмечались даже случаи галлюцинаций. Камера тишины - это специально оборудованная барокамера с целым комплексом регистрирующей и контрольной аппаратуры. Предназначалась она для проверки психической устойчивости космонавта при нахождений его в изолированном пространстве с минимальными внешними источниками раздражения и минимальной информацией извне. Испытуемый как бы изолировался от общества в прямом смысле. Но он должен был не праздно проводить время, не бездельничать, а строго по распорядку дня достаточно однообразно выполнять программу исследований. Это был своеобразный необитаемый остров. Правда, пищу добывать не было необходимости, так как запасы консервные были заготовлены на весь эксперимент. «Климатические условия» были самые благоприятные - давление, температура, влажность воздуха в сурдокамере поддерживались нормальные. Это, пожалуй, и все, что имел испытуемый.

Все остальное, необходимое для выполнения эксперимента, он должен был делать сам. Он не знал, какая погода на улице, не знал, ночь или день, так как часы в камеру ставили специальные, которые спешили или, наоборот, отставали, и, вынужденный ориентироваться только по этим часам, испытуемый иногда ложился спать тогда, когда москвичи уже спешили на работу, а просыпался, делал зарядку и готовил завтрак сразу после полуночи. Смысл этого эксперимента заключался не только в том, чтобы определить, как будет вести себя человек в условиях абсолютной тишины. В кабине космического корабля далеко не абсолютная тишина - работают многочисленные приводы, приборы и агрегаты, во время сеансов связи почти на каждом витке космонавт слышит голоса своих знакомых и друзей и не чувствует безмолвия космоса. Речь в эксперименте в сурдокамере шла, как я говорил, о психической устойчивости человека, иными словами, о его способности в условиях ограниченного жизненного пространства, ограниченной информации достаточно продолжительное время выполнять совершенно определенную работу в какой-то степени однообразную. Проводимые в этот период многочисленные психологические тесты должны были дать врачам ответ на вопрос о работоспособности испытуемого, быстроте его реакции, его памяти в процессе всего эксперимента.

При подготовке к эксперименту мы в сокращенном объеме, в основном практически, освоили такие операции, как наложение датчиков для записей кардиограмм энцефалограмм, меограмм, запомнили, что означает каждый цветной проводок или номер его от датчика, куда его нужно подключать при записях во время эксперимента и в какой последовательности. Это было необходимо для того чтобы во время испытаний исключить влияние подсказывающего человеческого голоса и провести «чистые исследования».

После необходимой предварительной подготовки и когда подошла моя очередь, я сказал Тамаре, что уезжаю в командировку, собрал свой чемоданчик, положив туда книги, и отправился в «путь добывать для космической медицины экспериментальные данные».

После того как все специалисты-медики, заинтересованные в эксперименте, сняли с меня нормальные фоновые записи, я, взяв свой чемоданчик, бодро направился в свою будущую обитель. Однако буквально на пороге был остановлен для проверки содержимого моего чемоданчика - своеобразная таможенная проверка. И тут выяснилось, что я почти контрабандист. Оказалось, что художественную, научную литературу, учебники и вообще какую-либо печатную информацию вносить в сурдокамеру на этот раз строго запрещалось. Можно было брать ли­сты чистой бумаги, карандаши, тетради - все, что не несло ни в себе, ни на себе никаких следов цивилизации. В результате переговоров стороны пришли к выводу, что можно взять в камеру пушкинского «Онегина» и томик ра­сказов О'Генри.

Рассказы О'Генри я читал когда-то, а некоторые главы «Онегина» знал наизусть. Было решено поэтому, что «притока новой информации» не будет и цели эксперимента будут достигнуты.

Медленно закрылась герметическая, с мягкими прокладками, дверь, потом другая - и все смолкло. Остаюсь один на один с собой, если не считать различных приборов и нацеленных на меня зорких глаз телевизионных камер.

С чего начать? Что делать? Осмотрел оборудование, проверил запасы продовольствия и воды. Наука наукой, а материальное обеспечение - дело тоже не второстепенное. Хотя космонавты и сильные физически, выносливые и закаленные люди, но я пришел к выводу, что если космонавта плохо накормить, то он далеко не улетит. Ровно, с легким шумом работала регенерационная установка воздуха. Чтобы определить, работает ли установка, надо было специально прислушаться. Решил составить себе твердый распорядок дня. Времени свободного было не так уж и много, но оно все же было. И надо это время распределить так, чтобы не было места для ничегонеделания, для скуки. На мой взгляд, человек, который умеет сам себя занять, придумать себе работу, организовать свободное время так, чтобы его мозг, его мускулы, его органы чувств были заняты, загружены работой, не будет томиться от недостатка внешних впечатлений и внешней информации, он сам создаст для себя свой собственный мир.

От безделия приходит скука, от неумения переключиться, от повседневной, парой однообразной работы наступает неудовлетворенность. Отношение к работе как к обязанности, а не как к творческому процессу приводит к тому, что работа становится в тягость.

В моем распоряжении были две книги, стопка чистых листов бумаги, гантели, эспандер. Все эти рабочие инструменты распределились в свободные минуты поочередно между рисованием на вольную тему, чтением рассказов, занятием физическими упражнениями, заучиванием и чтением наизусть онегинских глав. Читать рассказы я старался экономнее, чтобы растянуть их до конца дней своих в сурдокамере. И так экономил, что, когда настал последний день «заключения», оказалось, что книга прочитана не полностью.

В часы бодрствования размышляю о событиях последних месяцев, событиях, которые и привели меня в мою теперешнюю обитель.

Вспоминаю дни, проведенные в госпитале, где отбирали будущих космонавтов. Главными судьями здесь были врачи самых различных специальностей. Каким должен быть космонавт? Шли жаркие споры, сталкивались различные точки зрения. У одних требования были чрезмерно высокими. Космонавт представлялся им сверхчеловеком. Другие, наоборот, утверждали, что в космос можно послать человека любой профессии, средних психофизических данных. Все это нетрудно понять: рождалась новая, неведения человечеству профессия, и только наука, подкрепленная жизнью, практикой, могла дать точные критерии, определяющие облик космонавта.

Летчиков из разных частей, кандидатов в космонавты, было немало. Все быстро познакомились как всегда бывает, когда людей объединяет одна цель, одна желание, одна профессия.

По засыпанным желтыми листьями дорожкам прогуливались они в свободные от процедур часы, обсуждая последние события, новости.

- У меня сегодня что-то с пульсом случилось, - удрученно говорил один из летчиков. - Вдруг ни с того ни с сего подпрыгнул. Врач трижды измерял. Удивляется.

- Может, это от безделья?

- А что ты думаешь? Привык к полетам, к перегрузкам, - горячо заговорил первый. - А тут анализы да проверки. Скукота.

Желание стать космонавтами было у всех сильное, но мы знали, что не все пройдут комиссию, многие из нас должны будут возвратиться в свою часть. Однако это ни в какой мере не мешало нашей дружбе. Ни у кого из нас не было даже тени зависти или эгоистического желания опередить других. Мы понимали, что дело, ради которого нас оторвали от летной работы, нужно Родине. Этим все сказано. Конечно, многие переживали неудачи и с тяже­лым сердцем возвращались в родной полк - не суждено было осуществиться их мечте.

Мы знали все, что уже сделано нашим народом, учеными, партией в покорении космоса. Первый, второй, третий искусственные спутники Земли, первая космическая ракета - важнейшие этапы в решении исторической задачи овладения космосом. Нас поражал быстрый рост веса спутников и космических ракет: 83,6 килограмма - вес первого спутника, 608,3 - второго, 1327 - третьего и почти полторы тонны - вес первой космической ракеты, умчавшейся в звездное пространство во второй день наступившего 1959 года.

Советская социалистическая система, наша мощная экономика, таланты ученых и специалистов, неустанная забота партии, ее Центрального Комитета с каждым днем выводили страну на новые рубежи в овладении космосом.

На очередь встал вопрос о полете в космос человека. Вспомнился первый разговор на космическую тему с представителями из Москвы.

Однажды, завершив выполнение заданий в зонах, возвращались мы поодиночке и парами в район аэродрома.

В эфире один за другим раздаются голоса:

- Задание выполнил. Разрешите посадку?

Далеко внизу, под многослойной облачностью, протянулась узенькая лента бетонки нашего аэродрома, а мы, купаясь в море солнечного света, ждем разрешения на посадку.

Подаются команды на снижение по эшелонам, и один за другим касаются колеса наших «мигов» посадочной полосы. Задание выполнено. Можно думать и об отдыхе. Но меня вызывают к командиру. Прихожу, докладываю.

- Мы тут советовались, - как всегда, спокойно, словно речь идет о самом обычном деле, начал разговор Подосинов. - Идет отбор кандидатов для переучивания на новую технику. Мы решили вас рекомендовать. Согласны?

Я ответил немедленным «да».

- Об этом пока никому не говорите, - напутствовал командир, - а вот с Тамарой посоветуйтесь.

- Она согласится.

- Конечно. Но не так это просто. Надо хорошенько объяснить... Хорошенько... - Подосинов многозначительно посмотрел мне в глаза, словно желая подчеркнуть, что будущий разговор окажется не таким уж простым, как он мне представляется. - Идите сейчас в мой кабинет и доложите, что прибыли для беседы.

Прав оказался Николай Степанович в своем совете, как, впрочем, был прав во всех других случаях. Его опыт, знание жизни, людей и человеческой психологии не раз оказывали нам, молодым летчикам, неоценимую помощь как в воздухе, на земле, так и в делах семейных. Его советы пригодились мне и на этот раз, перед принятием решения о новой профессии. Тут действительно стоило поразмыслить.

В кабинете командира части, куда я, спросив разрешения, вошел и доложил, как предписывает устав, были двое. Один из них - врач. После того как были выяснены дата и место рождения, происхождение, образование и семейное положение, я услышал вопрос: «Хотелось бы вам летать на новой технике?» «Конечно, хотел бы, - ответил я. - Я летчик, а какой же летчик, да еще молодой, не хочет летать на более скоростном, более высотном, более современном самолете?!» Моим ответом собеседники, казалось, остались довольны. Я сказал то, о чем мы с товарищами мечтали и жарко спорили на аэродромах и в классах училища еще и теперь, здесь, в гвардейском полку. Авиация наша обретала новое качество: скорости военных самолетов измеряли теперь тысячами километров в час, высоты полетов - десятками километров. Авиационная техническая мысль одолела еще одну ступень, шагнула через звуковой барьер. И то, что до этого времени было предметом исследования, уделом избранных - летчиков-испытателей, теперь вручалось в руки защитников советского неба, в руки моих сверстников, летчиков строевых частей.

- Ну, а на ракетах хотелось бы попробовать полетать? - Этого вопроса я, признаться, не ожидал, и, вероятно, по выражению моего лица доктор понял, что мне на этот вопрос сразу ответить трудно. - На ракетах, на спутниках, например. Я не сомневаюсь, вы следите за запусками и, вероятно, как и многие, ищете их в вечернем небе. И, как пишут в газетах журналисты, приближается время, когда человек отправится в полет на спутнике.

Собеседники выжидательно замолчали.

- Тут надо подумать. Сразу трудно ответить...

- Это верно, подумать надо. И хорошо подумать. У вас еще будет для этого время. Я бы хотел получить от вас пока ответ в принципе.

- Если в принципе, то согласен. Пока я мало что знаю о полетах на спутнике, но это, должно быть, чрезвычайно интересно. Я согласен.

- Хорошо. Разговор наш не для улицы. Будут спрашивать товарищи, скажите, что предлагали переучиваться на новую авиационную технику. Когда понадобитесь, мы вас вызовем. Пока думайте, летайте, набирайтесь опыта. Желаю успеха!

Разговор окончен. Длился он не более десяти минут, по данных в мою «кибернетическую машину» было введено много. Есть над чем подумать, поразмыслить. Отец говорил, что, если взялся за дело, непременно делай его добросовестно и доведи его до конца. Я же, еще не успев встать крепко на ноги как военный летчик, «в принципе согласился» заняться новым делом. Смогу ли я, хватит ли знаний моих, достаточно ли опыта летного для такого дела? Я ведь толком-то ничего и не знаю о полетах на спутниках, о космосе, о космической технике. К тому же теперь я не один: Тамара готовится стать матерью. Правда, она меня всегда поддерживает в моих начинаниях и решениях, но здесь вопрос другого плана.

Тамара ждала меня лишь к утру, после полетов, и была очень обеспокоена, когда я, возбужденный, ворвался в дом.

- Что случилось, Гера? Неприятности?

- Какие там неприятности! Где у нас тут завалялась бутылка «Токая»? Давай-ка рюмки. Выпьем за добрую дорогу!

- Скоро уедем? В другой полк?

- Ага, в другой...

Я был явно возбужден, шутил и, наверное, говорил какие-то глупые слова, но Тамару сбить с толку было нелегко.

- Скажи все-таки, что произошло, что случилось? - не унималась она.

Но как я скажу, как объясню ей то, что и сам-то еще не понимал до конца?

Есть, говорят, святая ложь, и я солгал:

- Кажется, меня берут в испытатели. Вот и все.

- А как же мы?

Под «мы» она имела в виду ребенка, которого тогда ждала.

- Все будет в порядке, не волнуйся. Еще неизвестно - вызовут ли...

И тут я подумал, что меня действительно могут не взять - кто его знает, что там может произойти! - и окажусь я тогда хвастунишкой. В ту ночь я так и не уснул. «Вызовут или нет? Вызовут или нет?..»

Потянулись долгие, томительные дни. Полеты шли своим чередом. Приходилось отрабатывать технику перехвата, вести политзанятия с механиками, выпускать бесчисленные боевые листки и волноваться за Тамару, за будущего ребенка... А в голове по-прежнему один и тот же вопрос: «Вызовут или нет?»

За это время я не раз издалека заводил разговор с Тамарой о спутниках, о том, что скоро, должно быть, полетит в космос и человек, и выпалил однажды:

- Вот бы мне туда...

- Еще чего выдумал, Гера! - удивилась Тамара.

- Да, конечно, - для успокоения соглашался я. - В испытатели тоже не берут последних...

Чтобы узнать ближе, что это такое - космос и с чем его едят, я зарылся в труды Циолковского, Цандера, перечитал массу книг но астрономии и научно-фантастических романов, в которых рассказывалось о полетах на Луну, Венеру и на другие реальные и выдуманные планеты Галактики.

Появление дома книг К. Э. Циолковского, газет и журналов о первых спутниках и мои, как мне казалось, случайные разговоры на космическую тему с Тамарой настроили ее на тревожный лад. Я понимал ее тревогу. Мы только что поженились, только начали класть первые кирпичики в огромное здание семейной жизни, перспектива была обнадеживающей, на службе ко мне относились хорошо, летал я, судя по всему, не хуже других - словом, здесь, в полку, все было ясно.

Тамара, как и все жены летчиков, волновалась за исход каждого нашего летного дня. Это беспокойство вполне понятно: ведь полет на современном истребителе, на больших высотах, огромных скоростях, особенно в сложных метеоусловиях или ночью, сопряжен порой с неожиданностями. Иногда складываются сложные ситуации, которые в специальном разделе наставлений озаглавлены «Особые случаи полета». В таких «особых случаях» исход всецело решают умение, мастерство и находчивость летчика.

А тут шла речь о подготовке к полетам в космос - в неизведанный, таинственный мир. Здесь поводов для волнений было еще больше. Словом, совет старшего товарища поговорить о будущей профессии с женой оказался очень кстати. Тамара, поняв все то, что связано с таким довольно крутым поворотом в нашей жизни, и единожды согласившись, не только не отговаривала меня от избранного пути, а, наоборот, поддерживала, вселяла бодрость, уверенность в успехе. С чувством готовности к новым, неизведанным путям я ждал решения командования.

В мечтах я уже был где-то во Вселенной, а вызова все еще не было. Иногда мне казалось, что я в каком-то бреду выдумал все это сам, что не было никакого врача, никакого разговора с ним. А посоветоваться с кем-нибудь, поделиться своим волнением не мог: врач предупредил, что наш разговор не для широкой публики. Лучше бы он и не приезжал, этот доктор!

Подошел срок отпуска. Мы уехали на Алтай.

Я давно не был в родном доме, давно не видел отца и мать, сестренку Земфиру. Но, кажется, никогда так не торопился обратно в часть, как в тот раз. Когда вернулся, сразу же помчался в штаб.

- Был вызов?

- Был, да тебя не было. Бумагу вернули в штаб.

Сейчас трудно вспомнить, сколько раз я надоедал своим врачам, сколько раз обивал пороги их кабинетов, пока все-таки не нашел бумагу и не выехал в Москву.

Адрес был обозначен на вызове, и я очень скоро оты­скал небольшой особняк, где разместилось это новое и таинственное для меня учреждение.

В приемной главного врача толпились летчики. Они все были примерно моих лет.

- Вам кого? - строго спросил меня специалист.

- Вас.

- По какому вопросу?

- По космическому. - Я протянул вызов. Он прочитал, улыбнулся.

- Вы не особенно спешили с приездом. Так долго решали?

- Как раз наоборот. Решил сразу, но ваш вызов искал по разным канцеляриям недели три. И вот - на­шел...

- Ну что ж, будем смотреть. Вот вам направление в госпиталь.

- Зачем в госпиталь? - удивился я.- Я ведь здоров.

- Потому-то мы вас и вызвали...

Я думал, что медицинская комиссия будет похожа на обычную полковую комиссию. Врачи простукают и прослушают грудную клетку, пощупают суставы, пару раз попросят подуть в измеритель активного объема легких, заставят угадывать цифры на табличках, читать путаные слова, напечатанные мелким шрифтом, и потом напишут на медицинской карте свое непререкаемое «годен» или «нет» - и на том делу конец. Здесь оказалось все значительно сложнее.

Меня положили в госпиталь. Одели в пижаму, дали мягкие шлепанцы и заставили лежать в постели. Обходительные сестры называли больным, и это меня особенно бесило. Бесконечное количество раз вызывали к терапевтам, осматривали, брали анализы, выслушивали сердце, капали под веки какую-то дрянь, от которой зрачки становились, как у вареного судака. Дни шли один за другим. В госпитале здоровому человеку бесконечные процедуры надоедают. Как-то возник у меня с врачом-психологом разговор. Он спросил о самочувствии.

- Поскорее бы отсюда выйти, - ответил я.

- Трудно? Тяжело? - Врач испытующе посмотрел на меня.

- Не то. Просто нудно. Мне, здоровому человеку, лежать в палате, ничего не делая... Сказали бы сразу, годен или нет.

- Вот вы о чем. - Психолог понимающе улыбнулся.

В окно светило солнце, по стоявшим на столе различным приборам и инструментам прыгали веселые зайчики. Врач стал разъяснять, почему необходим строгий отбор людей, намеревающихся отправиться в космос.

- Дорогой мой, - говорил он, - определить степень годности человека, отправляющегося в космос, очень сложно. Мы идем неизведанными путями, и малейший просчет будет непоправим. Надо точно выяснить, как вы переносите различные нагрузки. Это задача со многими неизвестными. Ясно только одно: человек, который полетит в космическом корабле, должен быть здоров. Абсолютно здоров. Так что миритесь с тем, что вам ставят градусник по нескольку раз в день и еще докучают многими другими процедурами.

Надо, - значит, надо. В который раз покорно беру из рук медсестры градусник, зажимаю его под мышкой и углубляюсь в чтение. Подходит медсестра, забирает градусник, смотрит на него и качает головой.

- Что такое?

- Тридцать семь и шесть. Бюллетень с такой температурой выписывают, - отвечает она и идет к врачу-терапевту.

- Постельный режим. Испытания прекратить.

Пришлось лечь, сгонять температуру, изживать насморк. Это тревожило. В голове зашевелилась беспокойная мысль: а вдруг отчислят? Так уже отчислили многих кандидатов. Уехали домой мои товарищи однополчане Олег Чиж и Алексей Нелепа. Терпеливо лечусь.

Выздоровел. Опять процедуры, проверки. Кажется, все обстоит благополучно.

Прошло еще несколько дней. Мне выдают документы, приказывают возвращаться в свою часть, продолжать службу. И ждать решения.

Снова родной полк, встреча с друзьями по службе, полеты на «миге», тренажи, отработка упражнений програм­мы военного летчика 2-го класса.

Еще один вызов в Москву. И вот долгожданное: «Зачислен!»

Вернулся в свой авиагородок, где мы получили новую комнату.

- К новоселью все готово! - радостно встретила меня Тамара.

- Не будет новоселья. А вот проводы придется устроить.

- Зачислили?

- Да.

Прощаюсь с родным полком, с друзьями, ощущаю невольную грусть. Рвусь к интересной большой работе, по жаль расставаться с полком, товарищами по службе.

Спасибо вам, мои старшие товарищи, командиры: всегда уверенный в себе и в своих подчиненных Николай Степанович Подосинов; строгий, не дающий спуску за малейшие ошибки и одинаково заботящийся о каждом летчике Степан Илларионович Шулятников; мастера высшего пилотажа, которых мы, молодые летчики, считали виртуозами, - Николай Василевич Поташев, Николай Евграфович Степченков и Алексей Данилович Никулин. От каждого из вас получил я щедрую долю опыта, знаний и навыков. До свидания, друзья по училищу и полку, Коля Юренков, Лева Григорьев. Высокого вам неба!

...Все это вспомнилось, пока я находился в сурдокамере. На листе бумаги я перечислил задания и дела, которые надо выполнить. Ведь мое пребывание в сурдокамере не только тренировка будущего космонавта в условиях абсолютной тишины, но и своеобразный эксперимент; врачи правы: идем в космос неизведанными путями.

Оглядываю свое жилье, его скромную обстановку. Рядом со столом - небольшое кресло. Специальный пульт, глазок телекамеры. Под руками все, что требуется для дальнего рейса: пища, вода, предметы быта, книга для чтения. Так или примерно так будет там, в космосе. Одиночество, тишина да стремительное движение в безбрежных просторах Вселенной, невидимое глазу даже в иллю­минатор, движение, от которого наступает невесомость.

Мне вспоминается, как любители-грибники, определяя тишину, царящую в лесу, говорят: «Так тихо, что слышно, как грибы растут».

Одна за другой проплывают картины детства, ранней юности, будто в тумане виден небольшой, построенный отцом домик в родном селе Полковниково. Над ним шумят кроны могучих деревьев.

Родной мой Алтай, чудесный край сибирский! Я вижу его то в зимнем уборе - в сугробах и снежных застругах, когда бескрайняя даль светится тысячами рассыпанных солнцем искр, то в буйном весеннем цветении садов, то в неповторимых фантастических красках осени. Да, хорош наш Алтай, чудесна его природа: уж если зима - так зима, добротная, со всеми ее прелестями, уж лето - так лето! Ничего нет вполовину, все, все дается человеку полной мерой.

Эти воспоминания о прошедшем вызваны чувством самоанализа, желанием проанализировать свой характер, свои поступки, отношение к окружающему, к своему долгу. У Николая Островского есть изумительно точно сформулированное кредо жизни советского гражданина. Речь идет о том, чтобы он, подводя итоги сделанному, мог сказать, что вся его жизнь, все силы отданы самому прекрасному на свете - борьбе за освобождение человечества.

Наивысшая цель! И высказана она писателем-коммунистом, перед несгибаемым мужеством которого преклонялись все мои сверстники.

Но ведь и при жизни не худо оглянуться назад, прикинуть, оценить свои дела, свои пути. Куда идешь, поспеваешь ли за стремительно мчащимся временем, глядя в светлые горизонты жизни, или едва-едва плетешься по обочине большака, сторонясь движения, а может, даже свернул на какую-нибудь тропку, едва видную среди чер­тополоха или бурьяна?

Думается мне, что каждому человеку, особенно в молодые годы, нужно ставить такие вопросы и по мере возможности отвечать на них. Смотреть иногда на себя со стороны строгим критическим взглядом и, как принято говорить у нас в авиации, «делать разбор полетов».

Самой программой подготовки космонавтов мне представлялась такая возможность. Поэтому так и захватили воспоминания...

Я нашел верную и непобедимую вакцину против хандры - труд. Взялся за карандаш. В детстве серьезно рисовал только дважды. Первый раз это было после того, как прочитал замечательную поэму Маяковского «Владимир Ильич Ленин». Недели две сидел с карандашом над портретом Ильича. Помню, отец меня похвалил.

Второй раз я рисовал портрет Печорина. Я люблю прозу М. Ю. Лермонтова. Мне кажется, что в ней, как в кристалле горного хрусталя, собрано все лучшее, все светлое, все умное и чистое, что скрыто в русском языке. В детстве мне нравился и Печорин - этот сильный и глубоко чувствовавший человек, так и не нашедший того благодатного края, где он мог бы принести людям добро. Он прожил короткую жизнь в короткой повести Лермонтова, сделал больше плохого, чем хорошего, но зато показал, сколько красоты заложено в человеке даже тогда, когда «высший свет» сочтет его лишним... То были далекие, юношеские увлечения...

Когда я взялся за карандаш в сурдокамере, на бумаге быстро появились абрисы другого, нового моего героя.

Через четыре дня, как мне потом рассказывали, врачи удивились, увидев в телевизоре портрет Циолковского.

Закончив портрет, решил рисовать еще и еще. Постепенно на листах, вырванных из блокнота, появилась целая галерея футболистов.

Вскоре я понял, что в этих зарисовках мне просто хотелось проверить самого себя и свою наблюдательность, и я старался поточнее изобразить вратаря, в «смертельном» страхе ожидающего пенальти, поворот ноги нападающего, гримасы и переживания болельщиков. Иногда я уносился в мир совсем иной, и на некоторых листах бумаги появились символы других планет.

Закончив рисовать, я вновь возвращался к размышлениям.

Порой я задавался целью сжато и как можно более просто сформулировать для себя свои собственные мысли о кино и литературе. Примерно они сводились к следующему.

С детства я очень люблю кино, но с возрастом несколько охладел к нему, особенно к тем фильмам, где с экрана лезут в зал фальшивые или надуманные переживания героев, нарочитая прекрасность героинь, счастливые или печальные - но уже заранее известные - любовные киноистории. Я стал остро чувствовать фальшь и надуманность в отдельных картинах, и, может быть, поэтому мне всегда нравятся исторические фильмы и такие, которые были бы близки моему взгляду на честность и мужество.

На меня, например, произвел большое впечатление фильм «Жестокость» - правдивый от начала до конца, полный мысли и чувств героев, полный оправданных поступков. Когда я его смотрел, то верил актерам, чувствовал, что такие люди жили и тогда, на заре Советской власти, и сейчас живут рядом со мной.

Пожалуй, такое же отношение у меня сложилось и к книгам.

Люблю исторические романы, и особенно произведения Ольги Форш.

Как я отношусь к юмористическим рассказам, остроумным новеллам и тому подобному? Рассказы, где ситуации нежизненны и выдуманы лишь затем, чтобы вызвать улыбку и повеселить читателя, я не воспринимаю. Куда уж лучше хороший, остроумный и, главное, короткий анекдот, где не задумываешься над перипетиями, не анализируешь их правдоподобность, а просто смеешься...

Мне нравится Джек Лондон. В его рассказах всегда найдешь суровую правду жизни, сильные характеры и смелые поступки героев. Нравится Теодор Драйзер. Этот большой, умный ценитель жизни знал тех, о ком писал, знал и тех, для кого писал. Как летопись человеческой драмы звучит «Американская трагедия», динамичны «Финансист», «Титан», «Стоик», ярок «Гений». Мне нравится Драйзер и потому, что, перелистывая как-то собрание его сочинений, я с удовольствием прочитал строки, написанные в 1942 году по случаю двадцатипятилетия Великой Октябрьской социалистической революции. Драйзер писал:

«История видела много наций, которые поднимались и падали. Но ни в одной другой стране не были намечены столь замечательные планы и не были достигнуты столь блестящие успехи, как в Советском Союзе. Наконец-то я дожил до того, что вижу нацию, которая стремится к созданию гуманно организованного мирного сообщества и готова умереть за него»,

В научно-фантастических романах я всегда пытался найти ту реальную основу, на которой строил свои коллизии писатель, и, как бы на были смелы взлеты фантазии, но если я находил в них хотя бы реальную основу, мне уже нравилось в произведении все, вплоть до романтической истории любви... И так далее.

В течение двух недель, проведенных в сурдокамере, за мной беспрерывно наблюдали врачи. Я же на себя взглянуть не мог. Когда меня выпустили и дали зеркало, я обомлел: густая борода закрывала почти все лицо. Я не стал бриться в институте и сразу помчался домой. Мне нравились молодые кубинские бородачи, и таким вот, похожим на них, я решил предстать перед Тамарой.

- Гера, где ты был, - с изумлением спросила она, - что побриться даже не мог?

- Не мог. Но подожди немного, будут и там цирюльники, и тогда мы станем возвращаться к своим женам по всей форме, как истинные рыцари.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




Rambler s Top100 Рейтинг@Mail.ru
© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2001-2017
При копировании материалов активная ссылка обязательна:
http://nplit.ru 'NPLit.ru: Библиотека юного исследователя'