Новости Библиотека Учёные Ссылки Карта сайта О проекте


Пользовательский поиск







предыдущая главасодержаниеследующая глава

Этот прекрасный, прекрасный, прекрасный мир.

Лес

Величав и спокоен зрелый лес умеренных широт.

Далеко отстоящие друг от друга мощные стволы сосен уходят ввысь, словно колонны невиданно-обширного храма поддерживают свод тверди небесной. Некоторым из сосен пошел уже третий век, и в воспоминаниях своих видят они сквозь дымку времени, что и тогда, когда были они от корешка два вершка, лес был таким же величавым и спокойным.

Чуть ниже полога хохластых сосновых вершин начинаются острые верхушки елей. Темная, почти черная на фоне бронзы сосновых стволов их хвоя скатывается стремительно по крутой горке во все стороны вниз, пока на двух-, трехметровой высоте не остановится вдруг резко, открывая неохватный черно-лиловый ствол и ведьмины космы лишайников, свисающих с не видных из-за хвои ветвей. Ели тоже стары и помнят многое, но никогда им не обогнать в росте доминирующую в лесу сосну. Мощная корневая система сосен уходит далеко в глубь земли, широко разбегается по поверхности почвенного покрова и потому, в сравнении с только поверхностными корнями елей, дает дереву гораздо больше питательных веществ, которые и позволяют стремительнее тянуться к небу, к солнцу светолюбивой сосне. Ель, впрочем, не жалуется на судьбу: для нормального роста ей вполне хватает в полтора раза меньшей освещенности, чем соснам. Она, скорее, даже довольна совместным проживанием с рослым собратом, принимающим и ослабляющим удары ураганных верховых ветров. Из-за поверхностной корневой системы, высокого центра тяжести и большой площади кроны ель подвержена частым ветровалам. А тут - живи себе спокойно под защитой гибкой, упругой, твердо стоящей на земле сосны.

Но и ель не остается в долгу перед сосною, конденсируя влагу, сохраняя ее под своим густым пологом в почве. И, конечно, снабжая ею своих добрых соседей в тяжелые засушливые времена.

В редкостных прогалинах, если они уже не заняты молодым подростом сосенок или елочек, обязательно стоят кущи подлеска - теневыносливых деревцев рябины, липы, клена (которые здесь так и не становятся равноправными членами сообщества хвойных, не достигают своего зрелого объема и роста), кустарников крушины и жимолости. Иногда тут же робко жмутся кусты малины или смородины. Они-то и образуют вместе с отдельно и редко стоящими мини-кипариси-ками можжевельника (он и является действительным членом семейства кипарисовых) четвертый, но отнюдь не последний древесно-кустарниковый ярус леса.

Ибо еще ниже, над самой почвой, иногда отдельными островками, иногда сплошным пологом растут кустарнички - черника или брусника. Тесно прижавшиеся друг к другу, с раскидистыми, угловатыми ветвями, жадно пытающимися уловить своими жесткими листочками ту капельку солнечного света, что сумела пробиться сквозь четыре верхних полога леса, кустарнички черники образуют над почвой сплошной покров, под которым травке уже места нет. Только совершенно почти не требовательные к свету, но зато обожающие влажность мхи могут расти под черничником. Мох да еще наземные лишайники, папоротники и трава образуют шестой растительный ярус леса. И опять - не последний.

Седьмой, и уже окончательный, ярус растительности - грибы, точнее грибницы, поскольку именно они являются растениями, на которых созревают плодовые тела, известные нам как грибы. Грибницы, мицелии множества других видов грибов пронизывают лесную почву, питаясь опавшей хвоей и другой листвой, разлагая эти и другие отмершие остатки деревьев и трав на минеральные удобрения, необходимые для питания и роста всех остальных шести ярусов леса.

Это, так сказать, постоянные составляющие лесной растительности. Переменными является подрост.

Вот перечислили, казалось бы, все основные виды единого растительного сообщества зрелого смешанного хвойного леса, а единства, вы видите, нет как нет. Даже взаимопомощь ели и сосны относительна и необязательна: мало ли мы видели сплошных сосновых боров, где ни одной елочки не сыщешь, мало ли еловых массивов, где сосенок и в помине нет? Да сколько угодно! И кущи лиственных пород вкрапливаются каким-то чужеродным телом, даже мхи могли бы вполне существовать - и существуют - отдельно от леса. И получается не живая, полная движения, роста, развития картина, а некий канцелярский инвентаризационный список, сухой и унылый. Лес здесь мертв.

Лес мертв без животных. Именно они связывают все его ярусы, все его растения воедино, в целостность, именно они, получая от леса пищу, помогают ему расти, развиваться, да и вообще - жить.

Гусеницы поедают живую листву деревьев и трав, но из этих прожорливых гусениц впоследствии выведутся бабочки, которые опылят цветы тех же самых деревьев и трав и тем самым дадут им возможность не пропасть бесплодно, а продолжить жизнь рода и вида. А для растений это поважнее, чем потеря листьев. Хоть все их сожри, но только дай возможность выполнить основную миссию существования на земле: продолжить род, продолжить вид, продолжить жизнь. Даже беспомощное и славное существо - клетка миксомицеты трудится долго и упорно, хитроумно преодолевая препятствия, залезая на неимоверную для себя высоту, лишь бы исполнить свой главный долг: рассеять споры будущей жизни своего рода.

Зачем она это делает, мы, а может быть, и она сама не знаем. Это только людям присуще в праздности тела и ума задаваться глупым вопросом: в чем цель Жизни. У самой Жизни нет и не может быть никакого сомнения: цель Жизни - жизнь. Цель может быть только у тех или иных действий, все равно - растения, животного или человека. Цель это всегда то, чего нет, чего приходится достигать с преодолением тех или иных трудностей. А Жизнь - она есть.

Кстати, поскольку мы в лесу, вы можете увидеть миксомицету, да, наверняка уже не раз видели ее: на пеньках-гнилушках, в их расщелинах прилепились небольшие опаловые полупрозрачные комочки слизи. Это и есть скопление клеток миксомицеты, собирающих силы и энергию в ожидании «момента истины» - полной готовности всех клеток стать единым организмом. А слизисты они потому, что каждая клетка совершенно лишена «кожи» - цитоплазмати-ческой оболочки и под микроскопом видна одна только цитоплазма со множеством ядер отдельных клеток. И этот, лишенный даже твердой оболочки комочек - плазмодий не только живет, но и действует: движется (правда, чрезвычайно медленно, со скоростью около одного сантиметра в час) в нужном направлении, на поверхность пеньков, чтобы выбросить споры, рассеять их по округе, размножить, продолжить жизнь.

Вы заметили, люди очень любят считать. Причем чаще всего подсчитывают или несуществующие деньги, или воображаемые ужасы. Поскольку речь у нас идет вовсе не о деньгах, давайте поговорим об ужасах. Нередко можно услышать или прочесть такой подсчет: если какой-то вид бабочек способен размножаться только трижды в течение лета, то лишь одна бабочка, отложившая всего 200 яиц, способна расплодить потомство в 8 000 000! Действительно - ужас. И цифры, сколько ни проверяй, вроде верные: двести бабочек, рожденные от первой кладки, отложив каждая по стольку же яиц, дадут потомство уже в 40 000, а эти, в свою очередь, породят уже восемь миллионов! А если они вдруг решат плодиться не три, а, скажем, пять раз? Да даже если они только по разу в год дают приплод, и то через десять лет в мире не останется ни растений, ни животных, ни человека - одни только бабочки, бабочки, бабочки!

А мир, вопреки всем хитроумным подсчетам, живет себе вот уже десятки миллионов лет вместе с бабочками и количество их отнюдь не прибавляется. Природа преимуществ никому не дает, нет у нее любимчиков. Энтомологи проверили, сколько же реально в природных условиях дает бабочка, скажем, живущая на лиственнице, половозрелого потомства. Из 200 яичек, отложенных этой бабочкой, молодыми личинками стали 170. До более взрослого состояния добрались только 34, а в куколки превратилось всего (в среднем) лишь 3,4 гусеницы. Во взрослых бабочек превратилось в среднем 2,5 особи из каждой 200-яич-ной кладки. Остальные погибли от болезней, паразитических насекомых, птиц и других животных. Но и эти пять оставшихся в живых из каждых двух кладок яиц едва-едва дадут снова две кладки. Одну-две бабочки обязательно подхватит на лету быстрокрылая птица, одна - самец, а из двух-трех оставшихся самочек одна может и не спариться, остаться стерильной. Так что природа сводит дебет с кредитом лучше любого бухгалтера! И это еще довольно большой процент потомства от первоначальной кладки - 1,25.

У другого вида бабочек он составил всего 0,32 процента.

Так что и в подтексте и открытым текстом можно сказать только одно: не давите бабочек и гусениц, не помогайте природе, не «улучшайте» ее ни в лесах, ни на лугу. Сады и огороды - другое дело, это, так сказать, домашние растения и им, растущим в неестественных условиях, потерявшим естественные защитные свойства, конечно же, нужна помощь.

У леса достаточно и своих помощников - тех, кто живет в нем постоянно. Тех же птиц, например. Без устали шныряют они день-деньской, от зари до зари, а некоторые и по ночам, в высоких сосновых, густых еловых кронах «в рассуждении чего бы покушать». Это чушь, что «птичка божия не знает ни заботы, ни труда». Знает, еще как знает, и дай, как говорится, нам бог такое трудолюбие и заботливость, как у птиц. Пара горихвосток, например, ежедневно ловит до 7000 насекомых! И это не с потолка взятые расчеты, а достовернейшие научные данные. Даже если рабочий день длится у них 15 часов (без выходных и отгулов), то и тогда каждой птичке надо за 15 секунд поймать одно насекомое. Если бы нам подавали их по конвейеру, мы бы и то быстро запарились. А тут и разыскать и отловить увертливое насекомое надо. Те же бабочки, как только почуют опасность, моментально складывают крылышки и камнем падают в траву - попробуй, найди их там. А и найдешь - не обрадуешься, когда вдруг вместо нежненького насекомого глянут на тебя жуткие глаза не то кошки, не то еще какого-то страшенного зверя. Это бабочка раскрыла крылышки с защитным глазастым узором.

Ох, как много нужно иметь птице зоркости, смекалки, проворства, чтобы отловить и одно-единственное насекомое. То гусеница сухим сучочком прикидывается и даже стоит торчмя на ветке, серенькая, под цвет коры. То бабочка сухим листом притворится. Да так искусно раскрасит свои крылышки, что каждую прожилочку видать, и желто-бурые краски в тон подберет. «Крылья с таким совершенством воспроизводят не только структуру увядшего листа, но форму и цвет плесени, развивающейся на листьях, что фитопатологи даже смогли установить, какой вид грибка изображен на крыльях» (Мариковский П. И. Насекомые защищаются. М., 1978. ), - пишет наш известный энтомолог П. Мариковский. Поди-ка, различи! Не будешь же хватать все сухие листья подряд - времени-то тебе дано всего 15 секунд. Там, в гнезде, птенцы раскрыли голодные ненасытные рты, ждут не дождутся.

Вот и снуют без отдыха синицы и дрозды, поползни и дятлы, сойки и пищухи, кто средь ветвей, кто по стволам (поползень даже вниз головою шагает по дереву), спасая лес от нашествия гусениц-листогрызов (даром что ли из 200 яиц к стадии окукливания остается 3-4 гусеницы).

Тут и приобретают особое, совершенно необходимое всему биогеоценозу леса те самые кущи лиственных деревьев и кустарников, которые вроде бы ни к селу ни к городу появились среди сосен и елей. Густая их и широкая листва, трава, буйно поросшая у корней, прикрывают множество гнезд самых разнообразных форм и видов самых разнообразных птиц. В основном, мелких, не способных, как вороны или сойки, отстоять свое более или менее открытое гнездо, но зато - вспомните горихвосток! - и самых яростных истребителей насекомых.

Не всех, не всех. Они ведь не только прикидываются эдакими безобидными сучочками да листочками; многие насекомые, особенно те же гусеницы, и волосаты так, что не проглотишь, и ядовиты. Последние честно и откровенно объявляют всем и вся: «Не прикасаться! Опасно для жизни»! - своей яркой, вроде боевой у индейцев, окраской. Энтомологи подметили: чем ярче окрашена гусеница, тем ядовитее. Одна из них на куколке выставляет ярко-оранжевый бугорок - вроде бы надклюнуто и брошено. Даже несведущая птица не рискнет клюнуть то, что не понравилось, как она полагает, ее предшественнице. Но и на них находится управа. Наездники, оседлав свою жертву, откладывают тончайшим яйцекладом-шприцем в ее тело свое потомство, которое поедает плоть избежавшей клюва птиц личинки. Микробы, бактерии, вирусы также с охотою развиваются в этом мясистом теле. А мохнатых гусениц - хлебом ее не корми - предпочитает кукушка

В конце апреля - начале мая едва начнет раздаваться громкое и печальное «ку-ку», все птицы беспокойно начинают ерзать в своих гнездах и грозить бессильными кулачками: «Ужо тебе, пара зитка!» И удваивают свою бдительность. Но хоть ты утраивай и учетверяй, а все неминуемо будешь выкармливать кукушонка, если тебе так на роду написано. Отлетишь на минуточку что-нибудь, кого-нибудь с голодухи перекусить, а «паразитка» шасть к гнезду, выбросит одно твое яичко, а свое точь-в-точь так же раскрашенное в гнездо подложит. И - была такова. Даже если стойко сидишь на гнезде и кормит тебя твой заботливый супруг, и то свинью, то бишь яйцо - а это похуже свиньи! - подложит. Самец кукушки начнет пугать, не выдержишь, сорвешься отогнать его, и готово: самка в один момент сделает свое дело.

Таинственна и непонятна эта способность кукушки. До 25 яиц откладывает она в чужие гнезда за сезон размножения, и каждое яйцо по расцветке и форме точно такое, какие уже лежали в гнездах славок, крапивников, горихвосток, соек, голубей, даже хитрейших из хитрых, умнейших из умных - сорок. Когда и как она умудряется и колер фона подобрать, а он бывает и нежно-голубой, и светло-зеленый и оливковый, и розовый, и бурый - словом, у радуги столько полутонов не наберешь - и крапинки именно такой формы, густоты и цвета поставить, и величину соразмерить - ведь сорочье яйцо по меньшей мере вчетверо больше, чем у малютки-королька, - неведомо.

Таинственна и непонятна и способность птенцов кукушек всего мира (за редкими исключениями), едва появившись на свет, выталкивать из гнезда яйца и уже родившихся птенцов хозяев. Кукушонок словно знает, что его, прожорливого, быстро растущего маленьким птичкам не прокормить, если в гнезде будет большая семья. И не только знает, но и запасается еще в яйце специальным рычагом - необычным выростом на загорбке, который по мере роста и превращения во взрослую особь пропадает. Пользуясь им, он и утраивает свои слабенькие еще силы, выбрасывал названых братьев, чтобы одному насладиться полноценным питанием.

Все эти три особенности - подкладывание яиц в чужие гнезда, маскировка их окраски и реакция выбрасывания никак не могли развиваться в процессе долгой эволюции. Они должны были появиться сразу у кукушки-матери и птенца. Изыми хоть одну из особенностей, и механизм кукушечьего приспособления не сработает вовсе. Как сказал бы мистер Джингль из диккенсовских «Записок Пиквикского клуба» в присущем ему телеграфном стиле: «нет соответствующей окраски - яйцо выброшено хозяевами - продолжения рода нет - кукушки вообще перестают существовать». Или: «нет выроста на загорбке - птенцы хозяев остаются в гнезде - кукушонок получает мало пищи - чахнет - гибнет - кукушек в природе нет».

А они необходимы природе, и нашему лесу в том числе. Иначе некому будет уничтожать волосатых гусениц. Правда, шестьдесят, а то и восемьдесят процентов вышедших из яичек насекомых погибает от всевозможных болезней и паразитов, но и оставшиеся двадцать из каждых ста при чрезвычайной плодовитости могли бы навести тот самый ужас, которым пугают любители подсчетов геометрических прогрессий. Тем более, что эти оставшиеся, очевидно, наиболее приспособленные и к защите от паразитов, и имеющие иммунитет к возбудителям всевозможных болезней. И в этом иммунитете - снова загадочная мудрость Природы: почему это насекомые одного и того же приплода не заражаются болезнями, уносящими большую его часть?

«При заражении одного из видов комаров одинаковой дозой вируса болезнь возникла лишь у 10% этих животных, а остальные оставались здоровыми. При увеличении дозы заражения в 1000 раз пораженных комаров возросло до 87%, но 13% все же оказались иммунными и к этому массовому натиску» (Румянцев С И Микробы. Эволюция. Иммунитет. Л., 1984, с. 44.).

Не давая никому преимуществ, Природа и в обиду никого не дает. Она, вопреки известным изречениям, и не злонамеренна, и не коварна, и не равнодушна, как мы видим, даже к такой малости (и мерзости, на наш взгляд), как комары. Все ей нужны, все одинаково любимы ею, и потому нет никому ни предпочтения, ни угнетения.

Мы еще не знаем миллионы ее загадок и тайн, но чем больше узнаем, тем больше появляется новых вопросов и загадок, и сегодняшний ученый склонен более чем кто-нибудь из его коллег за прошедшие две с половиной тысячи лет, утверждать бессмертное сократовское: «Я знаю, что я ничего не зйаю».

Ну, например, как узнать, почему это маленькие птички кормят раздобревшего, вдвое, втрое больше их самих, кукушонка? Принимают за урода, некоего олигофрена, раздавшегося ввысь и вширь? Едва ли. (Уродливых своих птенцов они, как правило, умертвляют - чтобы ни им самим, ни ему не мучиться понапрасну.) Родительский инстинкт? Но почему он срабатывает не у всех 300 видов птиц, которым подкладывают свои яйца кукушки, а только у 50 видов? Остальные птицы, поняв в чем дело, чаще всего отказываются кормить незваного гостя, заводят новое гнездо и в нем со своими птенцами удовлетворяют родительские инстинкты со всею полнотой. Знают, что кукушка нужна для уничтожения мохнатых гусениц? Но для этого надо обладать незаурядной смекалкой, чтобы прикинуть цепочку: нет кукушек - мохнатые гусеницы плодятся в геометрической прогрессии - объедают всю растительность - негде свить гнездо - и т. п.

Загадки, загадки - куда ни ступи, все таинственно в сложном сообществе лесного, да и любого другого, биоценоза. Ну, ладно - взаимосвязь, взаимозависимость и даже взаимная необходимость сосен, елей, кустарников, бабочек с их гусеницами, всяческих короедов, лубоедов, птиц, насекомоядных зверей, ежей, летучих мышей, кротов и даже барсуков, пресмыкающихся и амфибий достаточно нам ясна. Деревья и травы нужны зверям и птицам и для питания, и для укрытия. Насекомые необходимы и для опыления растений, и для минерализации почвы. А чтобы они, неимоверно расплодившись, не уничтожили растительность (да и самих себя - что с ними станется, когда съедят последнюю травинку или щепочку, оставшуюся от всего леса?), звери и птицы, микроорганизмы удерживают их численность на необходимом - ни больше, ни меньше - уровне.

Но зачем лесу грызуны? Даже белку лесоводы считают в лучшем случае бесполезной. В худшем - и чаще всего - прямо вредной. Потому что нет-нет, да и полакомится яйцами мелких птиц. А главным образом потому, что в голодные годы, когда неурожай шишек и прочих беличьих кормов заставляет белку искать себе хоть какое-то пропитание, поздней осенью и зимой она обгрызает побеги хвойных деревьев.

«Поздней осенью в лесу можно наткнуться на кучи обрывков свежих еловых и сосновых веток длиной 10-12 см. Эта работа белки. Она уничтожает также цветочные почки. Выбрав наиболее густую, развесистую ель, а такие деревья лучше других плодоносят, белка бежит по одной из горизонтальных ее ветвей, зацепляется за нее задними лапами и, свесив тело, отгрызает побег с цветочной почкой, поднявшись на ветку, съедает почку, а побег бросает вниз. За 10 минут она успевает отгрызть до 30 побегов. Такое опустошение леса белками продолжается до весны. Если же к местным белкам присоединяются многочисленные стаи пришлых белок, кочующих из лесов с плохим урожаем хвойных семян, то в лесу не останется ни одного хвойного семени и цветочных почек будущего урожая» (Хлатин С, А. Я иду по лесу. М, 1973, с. 107.).

Ужас, да и только! На следующий год (поскольку нет урожая шишек, которые съедены в виде почек) опять, значит, все будет объедено. И на третий, четвертый, десятый, сотый годы: на елях ни одной шишки, хвоя вся объедена - белки вымирают от острого почечного истощения.

Не думаем, чтобы белка была настолько глупа, чтобы подрывать основу своего собственного существования. Иначе они давно бы, этак с миллион лет назад, благополучно бы вымерли.

Помните лисенка из «Маленького принца» Сент-Экзюпери? Это пустынная лисица фенек. Чаще всего единственной ее пищей и заодно питьем служат слизняки, обитающие на чахлых пустынных кустиках. Так вот: как бы ни была эта лиска голодна, как бы ни одолевала ее жажда, она никогда дочиста не объест всех слизняков на той или иной группе кустиков. Оставляет на расплод. Ибо знает - пожадничаешь, а потом умрешь от голода и жажды. Так лучше уж перетерпеть полуголод - полужажду, но зато сохранить жизнь.

Не думаю, что наша белка в этом смысле глупее фенека. Мы видим, как она объедает почки елей и ужасаемся этому. Так в детстве по малолетству ужасаются, увидев, как бабушка обрывает в огороде безжалостно и спокойно пышные цветы огуречных плетей и кустов помидоров.

Откуда нам знать, для чего это делает белка? Возможно, ей давным-давно известен способ пикировки, удаления пустоцветов, чтобы они не истощали растения. Ведь обрывает же она побеги, объедает почки и в высокоурожайные годы. Зачем это, казалось, бы ей?

Максимум плодоношения у ели происходит каждые 4-5 лет. Может быть, именно к этому времени и готовит деревья белка? Во всяком случае, если бы она объедала все почки - не то что максимума, но и вообще никакого плодоношения не было бы.

Ну, ладно белка. Как-никак забавный, да и ценный пушной зверек. Даже лесоводы, хоть и неохотно, признают за ним кое-какие достоинства. Ну, скажем, зарывая семена про запас на долгую зиму, он кое-что оставляет и тем способствует прорастанию семян в том же еловом лесу. Ибо упав на жесткую подстилку еловой хвои, они не прорастут и до второго пришествия. Но мыши - зачем лесу мыши? Портить только все, грызть, да гадить способны!

В последние годы в Алма-Ате к концу лета верхушки деревьев становятся голыми от листьев, зато кишат крупными гусеницами бабочки лунка серебристая. В сентябре они сползают с деревьев и густыми массами ползут по тротуарам и мостовым. Те, что не попали под ноги прохожих и автомобилей, прячутся в расщелины, окукливаются и благополучно доживают до следующего лета, дают потомство и снова начинается нашествие. Непонятно было только, почему они избрали центр города, районы новой застройки, а на окраинах, где, казалось бы, им самое раздолье, никто не давит, - их нет? Глупы, видно, своих выгод не понимают!

Понимают, еще как понимают! Энтомологи, заинтересовавшись этим феноменом, выяснили, что все дело в том, что в районах новостроек исчезли ... мыши, главным образом полевые и лесные. Некогда в Алма-Ате и центр города был застроен домиками с приусадебными садами и огородами. В них водились мыши, поедавшие куколок лунки серебристой. В проведенных опытах из 500 запрятанных в тополиных аллеях окраины города куколок на следующий же день только три были съедены муравьями, остальные все до единой уничтожены мышами. Такая же партия, зарытая в землю центральных аллей города, вся осталась целехонькой.

Вот зачем лесу мыши оказывается! Да и лугам, и степям тоже. Кто кроме них, юрких, вездесущих, способных пролезть в самую узенькую щель или дырку, разыщет и не даст особенно расплодиться бабочкам и их прожорливым гусеницам?

Нет, нет - давно уже пора оставить мысль, что Природа потерпит существование ненужных дармовых нахлебников. Еще Козьма Прутков высказал глубочайшую мысль: «И терпентин на что-нибудь полезен!», в то время, когда терпентин - скипидар - считался бесполезнейшим продуктом - отходом при производстве канифоли из живицы смолы хвойных деревьев. А попробуйте сегодня обойтись без скипидара во многих важнейших народнохозяйственных производствах!

Вот и белка наверняка имеет свою долю в уничтожении тех 198 из 200 будущих бабочек, точнее, гусениц или куколок. Потому что она, как и мыши, живущие в основном на растительной диете, очень нуждается в животном белке. Недаром, совсем недаром белка зорит птичьи гнезда.

Даже самое краткое упоминание о лесных грызунах не может не включать зайца-беляка. Зачем биоценозу леса заяц. Мы, ей-богу, не знаем. Но уверены, что и терпен... - простите! - заяц на что-нибудь полезен.

Грызуны, как и все, впрочем, живое, склонны к неограниченной экспансии размножения. Считая необозримую (на их взгляд) территорию неистощимым поставщиком пищи, они, увлекшись идеей продолжения рода, могут принести, расплодившись в неимоверных количествах, непоправимый вред и биоценозу и самим себе как виду. Плотно заселенная местность бывает уже не в состоянии дать каждому зверьку необходимое количество полноценной пищи. Грызуны слабеют, истощаются, их организм уже не в силах противостоять всевозможным болезням, начинаются эпидемии, уничтожающие, при особо неблагоприятных условиях, практически всех. Слишком размножившиеся, в особенно обильный урожаем шишек год, белки, в последующие неурожайные годы, покидают насиженные места и устремляются куда глаза глядят, иной раз сплошным огненным потоком заливая города. Спасаются от голодной смерти и гибнут, гибнут, гибнут на пути в «леса обетованные». И - хорошо еще, если какая-то часть дойдет до кормных мест. А то, бывает, погибают и все путешественницы.

Небольшой тундровый грызун лемминг, тот вообще ударяется в панику: при перенаселенности своего постоянного места обитания вся масса леммингов устремляется единой, иногда насчитывающей сотни тысяч зверьков, толпой в одном направлении, неизвестно куда, лишь бы бежать, бежать, бежать. Объятые ужасом, они уже не обращают внимания и на вполне пригодные для прокормления места, минуют их, и все бегут, пока не упрутся в преграду - широкую реку или северное море. В их водах и находит свой конец большая часть леммингов...

Чтобы уберечь своих милых грызунов от такой глупости, Природа придумала немало средств. В лабораторных опытах выяснено, что мыши, по достижении определенной сверхоптимальной плотности популяции, начинают рожать меньше детенышей, а то и вовсе перестают производить их на свет. По-видимому, такое регулирование плотности популяции на гормональном уровне существует и в естественных условиях. Но и этот путь представляет известную опасность для вида: что если организм самок, привыкнув, при сокращении плотности популяции откажется производить потомство? Ведь тогда все, скажем, те же мыши вымрут. А они так необходимы любому биоценозу. Поэтому, чтобы исключить такое вырождение, Природа придумала радикальное средство, которое не дает грызунам плодиться уж очень интенсивно. Вы же помните ее девиз: «Ничего слишком!»

Это радикальнейшее средство - хищники.

Согласитесь, едва прочитав это, вы тотчас же почувствовали неприязнь. Так уж устроен человек, что любое понятие и явление он воспринимает эмоционально, в соответствии с теми или иными своими этическими принципами. Слово же «хищник» имеет для нас вполне определенный, негативный смысл. И не стоило бы углубляться в лингво-этические проблемы, если бы смысл понятия не определял отношения к явлению. А негативное отношение - уже беда, иной раз непоправимая. Даже для самой этики человека.

«Литературная газета» как-то рассказывала, как дети спасали бедную птичку от когтей хищной кошки. Вырвав ее из лап зверя, дети увидели, что птичка уже мертва. Беседовавшего с ними автора статьи они проводили на пустырь, где был маленький, украшенный цветочками свежий холмик.

- Здесь мы похоронили бедную птичку, - печально сказали дети. Рядом был еще один, тоже свежий, но ничем не украшенный холмик.

- А это что?

- А это мы убили и похоронили кошку, которая убила птичку.

Вот так-то? Отсюда уже рукой подать до этики конкистадоров и колонизаторов, уничтожавших тысячи, миллионы туземцев за то, что они приносили богам человеческие жертвы.

Сегодня эти спасители «малых сих» от «зверской жестокости» отводят душу в истреблении зверей и птиц, объявленных хищниками.

И мало кто знает - да и хотят ли знать? - что ни один биоценоз не может существовать без хищников, а значит, без них невозможна и сама жизнь на Земле. Если, конечно, исключить сине-зеленые водоросли.

Все мы хищники. За исключением растений и са-профагов - микроорганизмов и насекомых, питающихся отмершими органическими остатками, да еще тех немногочисленных видов насекомых, что питаются нектаром и его производными - все поедают живые существа. Корова, щиплющая травку на лужке, и зайчик, объедающий ветки ивняка и молоденьких осинок. Божья коровка, уничтожающая тлей, и птичка, клюющая и божьих коровок и гусениц. Дафния, поедающая инфузорий, и инфузория, охотящаяся за бактериями.

Так что в философском плане - уничтожая хищников, мы уничтожаем себя. Впрочем, не только в отвлеченно-философском, но и в конкретно-земном смысле эта деятельность человека вполне может приблизить его собственную гибель.

Ибо лучшего регулирующего устройства, спасающего в том числе и человечество, от нашествий тех же грызунов, несущих с собою массовые эпидемии чумы, холеры, черной оспы, других «бичей божьих», - нет и быть не может.

В нашем лесу обитают лисицы и волки, куницы и хорьки, ласки и горностаи. В дуплах и старых, брошенных воронами и сороками гнездах живут ястребиная и ушастая совы, обыкновенная бородатая неясыть, мохноногий сыч и совка-сплюшка, гнездятся ястребы - тетеревятник и перепелятник. Всем им вполне хватает пищи, кормятся они в основном грызунами и насекомыми, которые плодятся очень быстро и потому род их не скудеет.

Хищники, как правило, животные территориальные. Место, где они обитают, - и родной их дом, и постоянное место работы по добыванию хлеба насущного. Территории бывают разные: у волка, например, 200-300, а то и вдвое больше, квадратных километров, у лисы в 5-10 раз меньше и обычно они граничат с участками других соседей. По границам и наиболее удобным для хода местам ставятся хорошо и далеко различимые предупредительные пахучие метки: «Занято. Находиться и охотиться посторонним лицам строго воспрещается». Нарушишь запрет - пеняй на себя. Нарушают, конечно, но только в случае крайней нужды.

Эта разграниченность и ограниченность территории заставляет зверей согласовывать свое размножение с запасами пищи. Перехватить «в долг» у соседа едва ли удастся, он сам обзавелся семьей в расчете на оптимальный запас пищи. Словом, все идет как шло годами, в сравнительном равновесии, до тех пор пока та или иная случайность (как правило, человек) не нарушит его.

Грызуны вдруг начинают интенсивно плодиться. Поскольку в норме тот или иной биоценоз имеет достаточный резерв и территории и пищи, до сверхоптимальной плотности популяций еще достаточно далеко. Но все звери уже замечают: стрелка от отметки «норма» поползла вверх. И отзываются на это увеличением своего потомства. Чем больше появляется грызунов, тем больше рождается детенышей у хищных зверей и птиц, питающихся грызунами. На вольных хлебах детеныши растут быстро и в свою очередь плодятся без ограничений. Территории становятся меньше, хищников больше, но такого значения, как при норме, ни для кого это не имеет.

Грызуны видят, что дело принимает серьезный оборот: Природу не обманешь и не переспоришь. Как бы ни хотелось плодиться и размножаться до бесконечности, чтобы заполнить теми же мышами всю Вселенную, но, видно не удастся. И начинают сворачивать свое производство.

Многочисленные птенцы в гнездах, детеныши в логовах и норах начинают пищать и скулить от голода. У волчиц, некогда спокойно и сыто игравших с детьми возле логова, обнаруживается вдруг несносный характер.

- Тоже мне, мужик, - презрительно ворчит волчица, - даже паршивого зайчонка раздобыть не можешь. Хоть бы десяток мышей принес!!

- Попробуй, раздобудь,- огрызается волк.- Шустрая нашлась!

- И раздобуду!

Отбросив обычное правило не отлучаться от логова, все время охранять детей - не до него теперь, - волчица отправляется на промысел. Без устали рыщут они и днем и ночью, но добыча так ничтожно мала, что детеныши гаснут от голода один за другим. То же самое происходит и в норах и в гнездах. Постепенно, не сразу, все приходит в норму: устанавливается оптимальное соотношение: биоценоз - грызуны - хищники. Снова год за годом все идет своим чередом, пока не возникнет вдруг очередная вспышка плодовитости грызунов или, наоборот,- упадок рождаемости.

Не думайте, что это чисто логическое заключение взято с потолка. Вполне достоверные отчеты торговой «Компании Гудзонова залива» о закупках шкур зайцев и рыси (питающейся зайцами) с 1845 по 1935 год показывают жесткую зависимость между количеством тех и других зверей. На графике, вычерченном исследователями, каждый взлет численности заячьих шкур неизбежно сопровождается таким же взлетом шкур рыси. И наоборот - падение количества заячьей пушнины резко сокращает и приток рысьей. Интересно, что все эти 90 лет соотношение держится постоянно: на каждые три заячьи шкурки - одна рысья.

Менее долговременные, но от этого не менее достоверные данные получены непосредственными полевыми наблюдениями за колебаниями численности лемминга и питающихся им полярной совы и песца. Те же изменения наблюдались и при изучении взаимосвязи таежного сорокопута, лисицы и полевок, которыми питаются первых два вида.

Как видите, основные составляющие (далеко не все!) лесного сообщества: деревья - травы - насекомые - птицы и грызуны - микроорганизмы возбудители болезней - хищники, удивительно взаимосвязаны, необходимы друг другу. Попробуйте вырвать хоть одно звено из этой цепочки - и весь биоценоз пропадет, сгинет будто и не было его. Даже болезнетворные микробы и вирусы необходимы - иначе остальным не справиться с экспансией расплода насекомых и грызунов.

Несколько меньшим, но столь же важным значением для жизни биоценоза в целом, а для популяций грызунов и травоядных в особенности отличается санитарно-эпидемиологическая работа хищников. Главные истребители хищных зверей и птиц - охотники, егеря и охотоведы с большим самомнением утверждают, что они вполне в состоянии заменить в этом важном деле хищников. Но отнестись к этому утверждению можно так, как и ко всем остальным охотничьим байкам - с сомнением.

Прежде всего - ни один охотник, егерь, охотовед не может быть так же вездесущ и постоянен в жизни биоценоза, как, скажем, волк. Не говоря уж об охотниках, наезжающих в угодья только в сезон охоты, но даже егерь, по должности обязанный находиться каждый день в лесу, может обойти и обследовать в сотни раз меньшую территорию, чем волк. А уж увидеть, услышать, учуять даже самый наиопытнейший, наизнающий, как говорится «божьей милостью», специалист способен в тысячи раз меньше лисы, волка, рыси, ястреба или сов. Как бы осторожно ни шел человек по лесу - его обязательно выдаст хрустнувшая под ногою ветка, шуршание сухих листьев, другие шумы, настораживающие зверей и птиц. Как бы он ни маскировался, но его крупная, высоко поднятая над землею фигура, всегда будет видна далеко-далеко. Даже в сравнительно густой чаще леса, поскольку не может человек идти и не раздвигать ветви, движение и колыхание которых сразу показывают: оттуда идет опасность. Ну и, конечно, запах человека, разносящийся далеко окрест даже в бездвиж-ном воздухе, предупреждает всех лесных жителей: прячьтесь! Если не можете убежать - затаивайтесь, вжимайтесь в землю, в траву и ветви.

Все эти три сигнала опасности срабатывают совместно. Можно чуть встревожиться, услышав хруст ветки -- поднять голову, осмотреться: нет, никакого подозрительного движения не видно; принюхаться - и запаха тревожащего нет. И, успокоившись, приняться вновь за свои дела. Можно даже увидеть ненароком колыханье ветки и, несколько помедлив настороженно, успокоить себя: птица слетела, или белка пробежала. Даже наиболее сильный сигнал опасности - тревожный запах - можно не почуять издали, если ветерок дует от тебя. Но когда действуют сразу два или три сигнала - тут уж никаких сомнений нет: идут по твою душу и ее надо спасать.

А - не то что волк или лиса (не говоря уж о мягкой кошке-рыси) - даже лоси движутся в лесу совершенно бесшумно. Диву даешься как, когда ты тихо сидишь на пенечке среди подлеска, совершенно бесшумно, словно по воздуху, проплывает мимо тебя громадная бурая туша в полтонны весом. Не то что хруста - малейшего шелеста не слышно. Специально потом пройдешься по тому же самому месту, стараясь ступать как можно осторожнее - нет, не получается!

Так что же может увидеть человек в лесу? Как он может проследить сразу за всеми составляющими биоценоза, раскинувшегося на огромной территории, не посадишь же на каждом пеньке по егерю или охотоведу! Что же отвлекать миллионы людей от самонужнейших и самоважнейших человеческих дел, и только для того, чтобы уберечь животных от эпизоотии?

Даже если егерь совершенно случайно (не целенаправленно, как те же волки) изредка и заметит, что с лосем или там с кабаном творится что-то неладное, он и то не имеет права ничего предпринимать без ведома охотоведа. И правильно, ибо немало найдется таких и среди егерской охраны, что пальнут в совершенно здорового зверя, а потом, если застанут их на месте, оправдываться будут: «Больным мне показался, вот я и пристрелил». А пока егерь разыщет охотоведа, да пока организуют выход, пройдет день-два. Лось не корова, кабан не свинья, которые мирно будут ждать в коровнике или хлеву, когда за ними придут. Даже самый оперативный охотовед может организовать отстрел больного зверя только на следующий день. А за это время лось может переместиться так, что его ни с какими собаками не найдешь. Им-то, собакам, все равно - какой зверь: больной ли, здоровый. Это для волка имеет значение, поскольку здорового, в расцвете сил, лося ему ни за что не свалить. А собаки знай себе будут гоняться за всеми зверями, надеясь тем самым угодить человеку и получить вкусную и питательную требуху вдобавок к тощей овсяной похлебке.

Вот почему так называемые -«селекционные» отстрелы - знаем, видели их немало! - проводимые охотхозяйствами, в действительности становятся нечем иным, как отстрелом здоровых зверей для снабжения мясом работников охотничьих хозяйств или их «высоких» гостей.

Спросите любого охотника: каких зверей и птиц он стреляет? «Конечно же самых лучших! - гордо ответит он. - Рога - во! Лопатой, в двенадцать отростков! Клыки - во! Как бивни у слона, даром что кабан», - и т. д. и т. п. Вот этому вполне можно поверить, пусть он даже чуточку преувеличивает. Охотники всегда и стремятся, и убивают лучших зверей.

В этом и заключается вся «селекционная» работа охотников - в ухудшении видового состава фауны.

Что же касается их деятельности по спасению животных от голода проведением биотехнических работ, которыми они так любят козырять перед несведущими людьми, то это опять же не что иное, как охотничьи байки. Ибо вся их биотехния сводится только к тому, чтобы организовать подкормочные участки и солонцы в тех местах, где удобнее всего стрелять зверей. К чему неделями бродить по лесу, выслеживая к приезду охотников зверей, когда можно приучить их самих приходить к кормушке или солонцу. И - стреляй на выбор самого лучшего!! Рога - во!!

Эдак и рыболов, насаживающий червяка на крючок, вполне может заявить, что он занимается благородной деятельностью по спасению голодающего поголовья рыб - проводит биотехнические работы!

Нет, нет - мы далеки от мысли, что пора искоренять охотников. И, хотя их забава в общем-то вредна для биоценозов и популяций зверей и птиц, пусть себе сублимируют свои агрессивные наклонности вдали от людей, в лесах и на болотах, в тундре и степях.

Только надо полностью запретить им «улучшать природу» - истреблять необходимый естественный и наиболее эффективный регулятор численности грызунов и копытных, наиболее дешевую и эффективную санитарно-эпидемиологическую службу Природы - хищников. Как нельзя ставить лису охранять птичий двор, так нельзя и охотничьим хозяйствам позволять самим единолично и единовластно распоряжаться жизнью и смертью всех необходимых составляющих биоценозов. И если это сейчас делается в отношении охотничьей дичи, то настала пора ввести серьезные ограничения, выдавать в каждом отдельном случае научно обоснованные разрешения на отстрел хищников и - наказывать как за браконьерство, за убийство хищных зверей и птиц без таких специальных разрешений.

А на первый случай - полностью запретить планирование отстрела хищников для охотхозяйств и главное - выплату премий. Это, думается, охладит пыл большинства «бескорыстных» борцов за спасение бедненьких зайчиков и уточек, которых поедают злые хищные звери. Именно надежда получить по 100-150 рублей «на рыло» и является основой «благородной ненависти» к волкам у большинства участников облавных охот.

Ну, а тот, кто действительно бескорыстен, кому просто нравится азарт охоты, или кто, говоря высоким штилем, жаждет волчьей крови, тот тоже не останется внакладе. Есть и всегда, по-видимому, будет существовать необходимость регулирования популяций хищников - уж очень плотно соприкасаются их и наши территории и расплодившиеся хищники могут представлять немалую угрозу для животноводства, основы питания человека. Но пусть уж удовлетворяют свою страсть или жажду не за счет государственных средств, как это делается сейчас, а за свои денежки. И только там - где это необходимо для био-или агроценоза.

Мы уже видели, какое неразрывное единство представляет собою биоценоз того же леса, как нужны и друг другу и всему сообществу в целом все составляющие единой цепочки, начиная от деревьев и кончая хищниками. Люди не раз убеждались на печальном опыте, как опасно объъявлять кого-то «вне закона», безжалостно истребляя «под нуль». И у нас на Таймыре с волками. И с воробьями в Китае.

В том-то вся и беда, что не злая воля, а добрые намерения «сделать как лучше» наносят вред природным сообществам, живущим в них растениям и животным. Найдется немало смельчаков, способных противостоять, отдать все свои силы и жизнь борьбе с недоброй волей, со злом. Но кто отважится поднять хотя бы робкий голос против воплощения в жизнь проекта, сулящего неисчислимые блага людям? А если даже и осмелится - кто прислушается к одинокому голосу «против», когда все «за»? Все знают: волк - хищник, объъявленный вне закона. Стрелять его, изводить ядами можно (и нужно!), когда и где угодно (только не в зоопарке). «Волк - враг человека... Местами волки уже полностью истреблены. И недалек тот день, когда на Рязанщине от заряда картечи падет последний волк!» Торжественное и радостное это возвещение можно слышать не только на Рязанщине, а во всех без исключения областях и краях нашей страны. Ну скажите, разве это не доброе, не в высшей степени полезное дело - избавить людей от их врага?

Надеясь обезвредить стадо оленей от волков, в 1960 году начали на полуострове Таймыр тотальное истребление серых хищников. Ежегодно до 260 волков убивали с вертолетов. И вот результат, о котором читатель уже, очевидно, догадался: олени стали болеть. Через три года после войны, объявленной волкам, процент заболеваний оленей поднялся с 2 до 31.

В пятнадцать с липшим раз! Сколько потрачено человеческого труда, денежных средств (в миллион не уложишься!), горючего, а в итоге вместо 2 из 100 оленей болеют, считай, один из каждых трех. Их надо лечить: а то все поголовье оленей, пожалуй, вымрет. Значит - опять затрачивать человеческий труд и средства. Не год, не два - все время будущего существования оленей на Таймыре. Века? Или вновь заводить волков? Наверняка будет и дешевле, и эффективнее организации ветеринарной помощи.

Особенно показателен трагический пример плато Кайбаб в Аризоне.

В 1906 году страстный охотник, тогдашний президент Соединенных Штатов Теодор Рузвельт учредил на этом плато заповедник чернохвостых оленей. Как все охотники, он, конечно, ненавидел конкурентов и потому, для того чтобы уберечь бедного оленя от злых хищников, отдал приказ истреблять их беспощадно. Началось жестокое преследование койотов, пум, волков, рысей, закончившееся, конечно же, победой человеческой техники и огнестрельного оружия. Хищники были уничтожены подчистую: более 6 тысяч их пало в неравной схватке за 25 лет (значит первоначально их было не более 300-350, обитающих на плато ежегодно). Первые результаты были просто превосходны. С 3000 голов за десять лет стадо оленей выросло до 25 000 и продолжало неуклонно набирать темпы размножения. Еще через пять лет оно достигло уже 50 000 голов, еще через два года 60000!! И тут ударил первый звонок: была зарегистрирована смерть олененка от голода.

За эти 17 лет неимоверно для такой территории размножившиеся олени буквально съели всю округу: не только весь подлесок и подрост, но и на взрослых деревьях образовался «горизонт оленя» - обгрызано было все, куда голодные животные могли дотянуться. Почва горных лесов, ущелий и долин была сплошь вытоптана копытами, как на деревенской толоке.

Тут началось уже массовое уничтожение охраняемых оленей. Сама охрана, приглашенные профессиональные охотники палили что есть мочи из раскаленных докрасна стволов ружей. Не справились. Пригласили охотников-любителей, выкинув лозунг: «Патронов не жалеть! » Не жалели. Отстреляли всего 700 голов. Стадо продолжало расти. В 1926 году, девятнадцать лет спустя после начала охраны, оно составило уже 100 000 голов! Дальше, как говорится, ехать некуда. И действительно подошли к финалу; в последующие две зимы от голода пало 60 000 молодых оленей.

Четыре года спустя недосчитались еще 25 000, а к 1940 году осталось в оленьем стаде плато Кайбаб всего 10 000 оленей.

Но все же количество их стало больше первоначального! - торжествуя воскликнут охотники.

Ага, больше. Но ученые просчитали (что не так-то сложно, если ввести в ЭВМ известные данные естественной прибыли оленей от расплода и их убыли в результате нападений хищников), что если бы койоты, рыси, пумы и волки оставались на плато, объявленном заповедной зоной, то число оленей, достигнув уровня примерно в 30 000 голов (оптимальная плотность популяции на данной территории), благополучно все эти годы продолжало бы существовать в таком количестве и по сей день. Потому что растительность и почвы не были бы умертвлены сверхплотным поголовьем оленей. И они остались бы целы, и волки сыты. И не надо бы было затрачивать громадных средств.

Вы думаете трагедия на плато Кайбаб в 20-30-х годах научила чему-нибудь людей? Как бы не так! Они снова стали усиленно охранять поредевшее стадо оленей и к середине 50-х годов оно вновь выросло до 40 000 (растительность было снова оправилась за 15 лет). Хорошо еще на помощь пришла Природа - грянула катастрофическая засуха и зимою 1955 года пало 28 000 оленей. Сразу. Осталось 12 000. То, что может прокормить поредевшая и так и не оправившаяся растительность плато Кайбаб.

Вы думаете, об этой печальной истории не знают у нас те, кто с пеной у рта добивается увеличения ассигнований на отстрел хищников? Вы думаете, они не знают, что в лесах центральных районов страны, где волков и медведей совсем нет или они редки из-за постоянного истребления, лоси, расплодившись сверх меры в недоступных для подъезда охотников местах, не только уничтожают подлесок и подрост, но и окольцовывают сосны и ели на десятках тысяч гектаров, сдирая молодую кору? Знают, еще как знают! Лесоводы им все уши прожужжали. И все же продолжают спускать все увеличивающиеся планы истребления хищников и выделять громадные средства на выполнение этих планов и выплату премий.

Может быть, кому-то покажется излишним это многоглаголание о том, что даже пню понятно. Но об этом надо говорить и говорить, чтобы хоть как-то пробить глухие не уши, а души. Вот и сегодня, двадцать пять лет спустя после печально окончившегося опыта на Таймыре (а о трагедии Кайбаба уже в то время знали!), во всех охотничьих хозяйствах страны готовят километры окладных флажков, заряжают патроны крупной картечью, раздобывают и бережно укладывают в охотничьи сумки запаянные ампулы (чтобы не пахло) с ядами, пересчитывают лапки убитых хищных птиц и прикидывают общие суммы вожделенных премий.

Хорошо еще, что им до нашего с вами леса не добраться. Стоит он, как стоял сотни, а может и тысячи лет, и все эти годы идет в нем, бурлит живая жизнь.

Вон белка. Со свистом взлетела по голому стволу сосны на тридцатиметровую высоту, перебралась по ветвям поближе к острой вершине ели, перемахнула на нее, скрылась было в густоте хвои, но тут же выскочила и опрометью бросилась прочь. Что так напугало ее?

На земле - лиса. Появилась из кустов, идет легко и грациозно, словно не она только что стремительным карьером неслась к зазевавшейся, как ей казалось, белке. Осторожно, лисичка! Держись от этой ели подальше: можешь поплатиться пушистой шкуркой.

В самой густоте, на толстой еловой лапе, недвижно распласталась рысь. Кошачьи немигающие глаза застыли в напряженном ожидании. Нет, далеко прошла лиса, не настичь. И тотчас все рыжее тело, не шелохнувшись, расслабилось. Вокруг шныряют синички, скользит по стволу дятел, прикладывая к коре ухо, прислушиваясь, нет ли какого скрипа внутри. Рысь и ухом не ведет: нестоящая добыча, все равно не поймать. А вот теперь пора уходить. Залезла под полог ветвей сорока и обрадованно застрекотала: «Ой, смотрите - рысь! Редкостное зрелище. Прилетаю, ничего не подозревая, смотрю, кто это? А это рысь!! Слышите - здесь рысь!» Весь лес оповестит пустомеля, чтоб ей!

Рысь с досадой спрыгивает на землю, плавно скользит по земле, уходя. Но разве отвяжешься от этой зануды!! Перелетает с дерева на дерево вслед и тараторит без умолку, предупреждая: «Прячьтесь, уходите прочь, рысь идет, рысь!!» Рысь скользнет в густой кустарник, затаится, терпеливо переждет, пока сороке не надоест взывать всем и каждому, пока не отстанет наконец она. И снова отправится искать, настороженно напрягаясь ждать - и часто не дожидаться - добычу.

Лисичке легче. Намышковалась, наелась сама и четыре мыши несет домой. Чуть придавленные, они свисают из пасти, поматываются на ходу. Лисья нора расположилась на южном склоне овражка, по которому течет маленький, часто пересыхающий ручеек. Некогда это была нора барсука - тщательно ухоженная, основательно, со многими ходами в разные стороны, построенная у корней большой сосны. Лисичка сначала деликатно заняла один из ходов - мне много не надо: лягу на лавочку, хвостик под лавочку, места не займу лишнего - расширила, превратила в удобную нору, обзавелась семейством. Тут и пришел конец безмятежному, спокойному житию барсука. Лисята шныряют где попало, тявканье и визг стоят иной раз такие, что глаз не сомкнешь. Ну, коммуналку устроила! А вонища - не приведи господи! Не выдержал степенный и рассудительный барсук, ушел из собственного дома строить новое себе жилье. Лисичка проводила его недоуменным взглядом: и что еще искать пошел? Так хорошо, мирно жили. И принялась обживать опустевшие апартаменты. Хорошо. Просторно!

Подойдя к одному из входов, лиса положила мышей на землю, прислушалась, пришохалась, огляделась и только тогда позвала. Из норы выскочили лисята, и - носиться вокруг матери. Мыши начали оживать, подбирать под себя распластанные лапки, одна вдруг шмыгнула прочь. Чем и обратила на себя внимание лисенка, ринувшегося вслед забавно катящемуся пушистому шарику. Только приблизился, а мышка вильнула в сторону и прибавила ходу. Лисенок по инерции проскочил несколько шагов, развернулся и помчался вслед. Очень ему понравилась увертливость шарика - можно и так и эдак показать, какой ты ловкий и смышленый. На одном из этапов игры лисенок, не соразмерив своей и мышкиной массы, прыгнул, обрушился всем телом, а когда встал, мышка больше не двигалась.

Лисенок постоял, подождал, склонив голову на бок. Нет, не движется забавный шарик. Обескура-женно потрогал лапкой, отскочил, подпрыгнул, ударил передними лапами оземь, пригнув голову в поклоне-просьбе поиграть - так же, как приглашал сестер и братьев, но мышка так и не шелохнулась. Недоуменно взял ее в пасть и почувствовал вкус крови. Вкусно! И - съел без остатка.

Таким простым до гениальности способом лиса превращает детскую игру в обучение трудовым навыкам. Еще один-два таких урока и у лисят на всю жизнь закрепится в памяти связь между пушистым комочком и вкусной пищей, увертливостью мыши и точно рассчитанным прыжком.

Далеко-далеко вниз по течению ручья, там, где, вбирая в себя все новые и новые струйки, стекающие из родников боковых ответвлений, превращается он в неиссякающую речушку, средь заболоченной поймы стоит высокий островок, густо поросший молодым ельником, ивняком, ольхою. Собственно, это не совсем островок: узкая сухая перемычка соединяет его с материком.

Небольшая, всего-то метров десять-двенадцать в поперечнике, даже не полянка - проплешина среди чащобы, стала удобным пристанищем для волчьей семьи. Волки любят селиться именно в таких местах:' хорошо укрытых от посторонних взоров и непрошеных гостей, рядом с водою, чтобы маленьким волчатам не нужно было далеко отходить от логова, и с открытой площадкой для неизбежных и необходимых детских игр. Как видите - все расчеты построены прежде всего на том, чтобы было удобно детям. И они пользуются этим вовсю: носятся без передышки по всей площадке, то играя между собою, то всем скопом наваливаясь на мать, теребя ее за уши, хвост, съъезжая на толстеньких задиках с ее крутых боков, и вновь остервенело карабкаясь на лежащую спокойно волчицу. Только иногда, когда уж слишком сильно донимают ее острые зубки резвящихся деток, она поднимается быстро, но не очень резко. Кубарем сваливаются малыши в траву и начинается увлекательнейшая погоня за матерью, вокруг площадки.

Пока волчата малы, мать ни на минуту не оставляет их одних. Так хотелось бы побегать по лесу, а не по этой, опостылевшей площадке, где и развернуться-то негде! Нельзя. Материнская тревога, материнская любовь, материнское сердце не пускают. Мало кто покусится на волчье логово, но все же всякое может случиться. Ястреб-тетеревятник, рысь, а то и лисица, даже хорек вполне могут напасть на волчат. Так уж лучше не спускать с них глаз и днем и ночью чувствовать: они тут, они под твоей защитой и поэтому с ними ничего дурного не случится.

Не оставляет волчицу тревога и за других членов семьи. Время близится к полудню, а волк и два переярка - волчата-подростки, оставшиеся от прошлогоднего приплода, - так и не возвратились с охоты, на которую ушли вчера вечером. Обычно они возвращаются ранним утром, а сегодня их до сих пор нет. Она то и дело тревожно посматривала в сторону узкого перешейка. Что-то случилось? Или просто - не смогли пока ничего добыть?

И когда раздался знакомый шорох, волчица не выдержав, бросилась навстречу.

Устало понурив голову, тяжело ступая вышел на полянку волк. Оба переярка выдвинулись следом. Волчица подскочила к супругу, встала лапами на плечи и радостно и ласково начала лизать его в нос, глаза, лоб. Но волк, обычно такой нежный и внимательный, только терпеливо сносил эти ласки да неохотно отвечал. Проснувшиеся волчата с тявканьем налетели на родителей и старших братьев, хватая за ноги, хвосты, старались дотянуться до морд.

Подойдя ко входу в логово, волк отрыгнул несколько кусков зайчатины, переярки добавили к тощему блюду десяток полевок. Волк виновато отвернул лобастую голову. Не в чем ему было винить себя: все что мог, рыская без устали чуть ли це сутки, он сделал. Но слишком мало было этого для волчат, а волчица и вовсе останется голодной. И в этом все же виноват был он, кормилец семьи.

Когда волчата наелись и со вздувшимися животиками в изнеможении повалились на траву, к месту их трапезы подошла волчица. Подобрала оставшиеся, не поддающиеся еще слабым зубенкам детей, кости и сухожилия, тщательно перемалывая их зубами, проглотила вкусную пищу. Снова подошла к волку, дружелюбно лизнула в нос: не горюй, всякое бывает. Ложись, отдохни - утро вечера мудренее.

Бывают, конечно, и более веселые, сытные дни. Но не так часто, как это принято думать тем, кто знаком с волчьей жизнью только понаслышке. В том числе и охотникам, да и охотоведам тоже. Ведь они на наблюдают так, как ученые-натуралисты, повседневную жизнь зверей. И все, во всяком случае большинство их представлений о жизни волков - не что иное, как довольно необоснованные предположения да стереотипные мифы, родившиеся, как и все мифы, оттого, что человеку свойственно переносить на других свои недостатки.

При всем своем уме, ловкости, выносливости в скорости бега волк значительно уступает лосям и зайцам. В своей замечательной книге «Не кричи: «Волки!!» канадский биолог и писатель Ф. Моуэт, годами наблюдавший жизнь волков в тундре (здесь гораздо легче вести наблюдения, чем в лесу), живший буквально рядом с волчьими логовами, пишет: «Моему изумленному взору предстала поистине идиллическая картина. В долине паслись небольшими группами около полусотни оленей-быков. Волки шествовали мимо них с таким видом, словно олени интересовали их не больше, чем камни. Карибу, в свою очередь, видимо, и не подозревали об опасности. Создавалось впечатление, что это не волки и их желанная добыча, а собаки, пасущие домашний скот. Невероятно - стая волков, окруженная оленями!! При этом как одни, так и другие ничуть не волнуются.

Не веря собственным глазам я увидел, как волки рысцой пробежали метрах в пятидесяти от пары лежащих оленят, беспечно жующих жвачку. Оленята повернули головы и лениво следили за волками, но даже не удосужились встать на ноги, а их челюсти не прекратили работу. Какое презрение к волкам!

...На появление волков реагировали только те олени, которые оказывались непосредственно перед фронтом наступления. Стоило волкам приблизиться к ним на расстояние пятидесяти-шестидесяти метров, как олени с фырканьем поднимались на дыбы и отскакивали в сторону. Те, что похрабрее затем поворачивали обратно и с любопытством смотрели на проходивших мимо волков, однако большинство, не удостоив волков и взглядом, снова принимались за пастьбу...

За час волки, а вместе с ними и я, прошли не менее шести километров в непосредственной близости от четырехсот оленей, и во всех случаях реакция карибу была неизменной: полнейшее безразличие, пока волки далеко, некоторый интерес, когда они подходили совсем близко, и отступление, если столкновение кажется неизбежным. Ни панического бегства, ни страха!

До сих пор нам встречались преимущественно быки, но скоро стало попадаться много важенок и однолеток, и вот тут-то поведение волков резко изменилось.

Один из них выгнал теленка из зарослей ивняка, тот выскочил на открытое место в каких-нибудь двадцати шагах от волка; волк на мгновение замер, а затем кинулся за олененком. У меня учащенно забилось сердце, сейчас я наконец увижу, как волк режет оленя.

Но не тут-то было. Волк жал изо всех сил, но не смог выиграть в скорости; пробежав с полсотни метров, он прекратил погоню, затрусил обратно и присоединился к товарищам... На протяжении последующего часа волки предпринимали по меньшей мере двенадцать атак против телят-одиночек, против важенки с теленком, а то и против целых групп важенок и однолеток, и каждый раз преследование прекращалось, едва успев начаться...

Здоровый взрослый олень легко обгоняет волка; даже трехнедельный теленок способен обскакать почти любого волка, разве что за исключением самого быстрого. Карибу это отлично знают и в нормальных условиях не боятся волков. Волки тоже все прекрасно понимают, и, будучи очень смышлеными, редко пытаются догнать здорового карибу - они заранее уверены, что такое занятие окажется бессмысленной тратой сил.

Вместо этого... волки предпринимают систематическую проверку состояния оленей, с тем чтобы выявить неполноценных. В больших стадах такого рода испытания сводятся к тому, что волки вспугивают оленей и гонят их достаточно долго, стараясь определить больных, раненых или вообще слабых животных. Коль скоро такой инвалид обнаружен - все волки устремляются за ним, стремясь зарезать. Если же в стаде не удалось выявить слабых, преследование прекращается и волки пробуют счастье в другом стаде» (Моуэт ф. Не кричи: «Волки!». М., 1982, с. 99-100. ).

То же самое происходит и в наших лесах во взаимоотношениях волка с лосями. Самая высокая скорость, которую может развить волк, для лося с его длиннющими ногами не более чем спокойный бег. Наддав на старте, он легко отрывается от преследователя и потом трусит себе спокойно, если волк попался молодой и азартный: беги, беги, выматывайся сколько хочешь, а я разомнусь для моциона немножечко.

Ну, а уж попробовать завалить секача или тем более кабаниху, защищающую поросят, - это идти на верную смерть. Коротконогий, а потому устойчивый броненосец, вооруженный клыками, запросто расправится с любым волком. Мы своими глазами видели, как мощный пес-боксер, самонадеянно гордясь своей силой, ринулся на подсвинка - даже не на секача или свинью - и что от него осталось за те доли секунды, пока хозяин прикладывался к ружью. Другой пулей пришлось пристрелить беднягу, чтобы не мучился. Да, могучая зверовая лайка задерживает кабана до прихода охотника. Но она просто прыгает перед ним, увертывается и никогда не пробует напасть на матерое чудовище. Она, как и волк, знает: приблизишься - погибнешь. Не зря в Древней Руси самым страшным зверем считался не волк и не медведь, а вепрь.

Что волки жадны, всякий знает. К сожалению, подобными почерпнутыми из различных басен сведениями только и располагает большинство людей. Не всякий знает, что волк почти постоянно голоден, что большую часть, а то и всю добычу, он приносит волчатам и стерегущей их волчице. Приносит в желудке, силой воли задерживая переваривание пищи изголодавшимся пищеварительным трактом. Сначала детям, потом волчице, а уж после - всем остальным. Таков закон волчьей жизни.

И не из трусости не нападает волк на кабана. Не боясь собственной смерти - что множество раз волки доказывали людям, - он бережет себя, зная, что без него погибнут и волчата.

Не думаем, что в природе можно сыскать более умное и благородное животное.

Еще дальше вниз по течению, в большом отдалении от волчьего логова, там, где речушка спокойно и широко разливается по долине, заболачивая просторную низину, живет большая колония бобров. Собственно и спокойствием своего течения и широким разливом речушка обязана именно бобрам. По всей ширине речки, от одного высокого берега до другого, на невежественный взгляд стороннего наблюдателя - в хаотическом беспорядке, - громоздятся разнообразные сучья и коряги, образующие преграду на пути воды. Это - изумительное сооружение бобров, их плотина. Изумительное потому, что ни один гидротехник мира не взялся бы построить преграду напору реки из таких сомнительных материалов, как сучки и палки толщиною не более чем в три пальца, да расплывающегося ила. Мало того, большинство ученейших специалистов с помощью сложнейших и убедительнейших математических расчетов и физических законов как дважды два четыре докажут вам полней-шую невозможность строить плотины из подобных материалов.

А бобры строят. Из века в век. Из тысячелетий в тысячелетия. Специалисты-гидротехники, привезенные на такую плотину, сначала презрительно и с превосходством улыбаются, увидев хаос торчащих в разные стороны палок и веток, потом... потом, заметив, что уровень воды до плотины выше, чем после нее, начинают шептать в растерянности: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!» Зачерпывают со дна расплывающийся в руках илистый грунт, начинают беспорядочно дергать торчащие сучья, привозят уйму всевозможных сложных приборов и, наконец, торжествующе возвещают: «Ничего удивительного: бобры нашли единственно верный способ постройки плотины из нестойких материалов, так, чтобы ни напор обычного течения, ни сильнейшие весенние или осенние паводки не смогли снести ее. Ровная дуга, протянутая от берега к берегу под-угяом в 45 градусов (по диагонали, по диагонали!), распределяет напор по всей поверхности плотины и потому вода, сколько бы ни ярилась, ничего с сооружением поделать не может».

Но ничего удивительного мы не видим только в том, что многие специалисты, едва узнав, как происходит то или иное явление, тут же делают скептическую мину: «Ничего удивительного» - как будто они и в самом деле ожидали увидеть чудо, противоречащее тем законам Природы, которые она же сама и установила! Люди вообще склонны, найдя чему-нибудь более или менее правдоподобное объяснение, тут же успокаиваться и забывать о своем удивлении.

А между тем это и есть одно из величайших чудес Природы - бобровая плотина. Ну ладно, мы можем назвать непонятным термином «инстинкт» или, еще более непонятно, по-современному, заложенную в генах бобров информацию - порождающую способность создавать гидросооружения. Но ни тот, ни другой термин не объяснит нам, как без каких-либо инженерных расчетов, без специальных сложных приборов, бобры сообща возводят идеальное гидросооружение, под тем именно углом и с тем именно закруглением, при котором вода не напирает на преграду, а как бы омывает всю ее поверхность, постепенно и мягко при любом режиме - ив межень и в паводки - переливаясь через край. Собственно, бобровую плотину и преградой назвать нельзя - так естественно она задерживает воду, вовсе не сопротивляясь ее напору. И плотины эти достигают иногда огромной протяженности. На реке Джефферн штата Монтана в США бобровая плотина имеет длину 652 метра!

И уже никаким инстинктом не объяснишь (да и генетической информацией тоже) то, что бобры вовсе не всегда склонны строить плотины. Наоборот, если есть возможность и окружающие условия позволяют обойтись без них, бобры ставят хатки на сухом пригорке среди заболоченных мест, а то и вовсе устраивают себе жилье в почве корневого берега, обычно среди корней большого дерева, растущего у самой воды. Такое жилье можно было бы назвать скорее норой, только вход в нее находится под водою. Но не всем хватает здесь кормовых угодий и подрастающий молодняк расселяется по окрестностям. А поскольку подходящих мест, где можно найти и стол, и выстроить дом с выходом и входом под воду, не так-то уж и много, бобрам-новоселам приходится в подходящих кормовых угодьях, но лишенных достаточно глубокого водоема, самим преобразовьюать естественные условия - строить не только дом, но и плотину, поднимающую уровень воды.

Еще не так давно лишь в дальних уголках таежных лесов, куда не ступала нога человека, оставались немногочисленные бобровые поселения. Только взятый под охрану в годы Советской власти, бобр смог размножиться и расселиться в более широком ареале, чем до революции. Но наибольшее расселение их произведено не естественным путем, а завозом в те или иные области страны семейств бобров из питомников. Главным образом из Воронежского государственного заповедника.

Но если для большинства людей бобр представляет собою ценность в мертвом виде - как источник доходов или дорогих изделий, - то для натуралистов он важен прежде всего живой - как редчайшее на земле животное, которое не приспосабливается к окружающим условиям, а само преобразует естественную среду, приспосабливая ее к тому образу жизни, который привычен для бобра.

Строя уникальные гидросооружения, бобр не только образовывает необходимое ему место обитания. Широко разлившиеся воды речек и ручьев (чаще всего с помощью бобров превращающиеся в настоящие реки) заливают низкие места, где тут же, на бугорках и кочках начинают буйно разрастаться ивняки и ольха - главная пища бобров. Так у них появляются свои сельскохозяйственные угодья. По заболотившимся местам, в мокрой податливой земле, бобры проводят довольно глубокие каналы и по ним ведут лесосплав - подталкивая сваленные далеко от жилья толстые стволы осин и берез, которые, после того как будет объедена кора, превращаются в строительный материал для ремонта или продолжения плотины (если есть куда ее продолжать). Как все грызуны, бобры запасают себе на зиму корм. Только не в сушеном или, как мы - в варено-соленом виде, - а свеженький. Ветки ивняка, ольхи, осин утапливаются в воду по осени прямо возле входа в жилище. Запасы, объемом до тридцати кубометров, позволяют всей бобриной семье беззаботно, не выходя на заснеженную поверхность, прожить всю зиму. Изменяя естественную среду, бобры изменяют и биоценоз местности. На водоеме поселяются водоплавающие и водолюбивые птицы - от утки до трясогузки, звери - водяная крыса, ондатра, енотовидная собака, которую у нас именуют енотом. Кабаны и лоси спасаются в заболоченных поймах от слепней и оводов, лоси и зайцы находят себе богатый выбор пищи в разросшихся ивняках и осинниках. Даже на окружающую лесную растительность влияет деятельность бобров: поднявшийся уровень подпочвенных вод угнетает одни виды растений и дает возможность расти другим. Само собой разумеется, что в прежде сухой, а ныне заболоченной низменности появляется и совсем новый растительный покров из растений-влаголюбов.

Но не только ближайшую, а и самую отдаленную округу преображает созданная бобрами плотина.

Когда в 1922 году Эрик Кольер решил уехать в лесную глушь Британской Колумбии (провинция Канады) вместе со своей женой - индианкой Лилиан и маленьким сыном, он вовсе не думал, что внесет свой вклад в науку изучения природных сообществ. Просто ему претила цивилизация, запросы у него были небольшие и он надеялся, что с помощью охоты сможет и прокормить семью, и жить в милой его сердцу глухомани.

Место, где он остановился, отнюдь не являло собою охотничий рай. «Это был Мелдрам-Крик - ручей, куда в те времена, когда бабушка Лилиан - индианка - была ребенком, приходили утолять жажду стада оленей, где шлепали своими хвостами бобры, а форель выскакивала из воды в погоне за мухами, где тысячи уток и гусей копошились среди прибрежных зарослей. Но теперь вода застоялась, а кое-где и совсем исчезла. Огонь сметал с лица земли лес, деревья уже были мертвы, и, наблюдая с безопасной точки на холме за агонией всего окружающего, я думал лишь о том, что этот край умирает и что нет никого, кто мог бы его спасти» (Кольер Э. Трое против дебрей. М., 1971, с. 4.).

Это был действительно «крик» - так называют в Америке пересыхающие ручьи - и именно его усыха-ние и явилось причиной бедствий, охвативших весь тот край. А пересох он оттого, что в свое время были хищнически уничтожены старинные обитатели и хранители округи Мелдрам бобры.

Без хозяина - дом сирота. Оставшиеся без постоянного присмотра бобровые плотины пришли в ветхость, вода размыла и смела их, и некогда полноводное, сооруженное бобрами озеро Мелдрам превратилось в «крик» - вялый ручей, едва петлявший среди болотных мочажин и кочек. Ни уток, ни гусей, ни рыбы - только кое-где у глубоких промоин с гниющей водой стояли хатки ондатр, которым трудно, да и некуда в общем-то было переселяться.

Но не только лесное озеро - вся округа ниже по течению Мелдрам-Крика страдала от этого опустошения, фермеры, еще помнившие прекрасные урожаи зерновых, а также луговых трав, позволяющих и самим питаться вдоволь и на продажу пускать хлеб, и скот кормить до отвала, почесывая в затылках с тревогой глядели на небо и проклинали проклятую засуху: «Черт-те что! Раньше какая погода прекрасная для хлеба и трав была, а нынче - и семена, что посеял не соберешь, и пару коровенок уж на лугу, где паслось десяток, не прокормишь!» А молодежь скептически ухмылялась: «Ну, у вас все раньше было лучше». И - не верила.

А смотреть надо было не на небо, а туда, в лесную глухомань. Это понял Кольер, обжившись на новом месте, года два-три спустя. Ему пришла мысль, что если восстановить бобровые плотины, увеличится не только площадь и объем ондатровых угодий - его основного прожиточного минимума, - но и вновь воспрянут поля и луга фермеров. Но ему не поверили. Ишь какой хитрый - не иначе как хочет нашими руками жар богатой добычи себе огребать. Нет уж - у нас и своих забот хватает - по болотным кочкам хоть какой-то травки для скотины насшибать.

Кольер не сдался, не оставил своей мысли. Вместе с женою, «пользуясь всего лишь киркой, лопатой и тачкой, мистер Кольер построил плотины в 25 местах на старых запрудах, где когда-то обитали бобры, ондатры и прочие пушные звери. Эти болота имеют площадь от 200 до 1250 гектаров. Снег на них задерживается, и болота вновь наполняются водой. В результате они быстро заселились ондатрами и другими пушными зверями, водяной птицей и крупной дичью, о чем свидетельствуют многочисленные следы. Действительно, все условия и облик этой территории изменились: вместо тишины и полного отсутствия жизни в ней возродились ее первоначальные богатства» (Кольер Э. Цит. соч., с. 103.). Надо ли пояснять, что и фермеры уже больше не поглядывали с тревогою и надеждой на небо - вновь буйно заколосились поля и луга, питаемые поднявшимся уровнем грунтовых вод. Так один человек смог восстановить прежнее благосостояние края, используя опыт бобров. А чтобы Кольеру не приходилось постоянно бегать от одной плотины к другой, ремонтируя и укрепляя промытые водою места, решено было придать ему естественных помощников. Две пары бобров были привезены в угодья и выпущены на волю. За два десятка лет они дали около двухсот потомков, расселившихся по всей округе и взявших ирригационные работы в свои надежные лапы.

Как видите - действуя «по диагонали», а не против и не поперек закономерностям, установленным Природой для тех или иных биогеоценозов, можно добиться замечательных успехов.

А ведь многие лесоводы считают бобров вредными грызунами, наносящими ущерб лесу, поскольку и деревья-то они грызут, и площади, годные для роста деревьев, заболачивают. Но уж известно, что специалисты часто из-за деревьев не видят леса.

Ниже бобровой плотины наша речушка петляет еще некоторое время в лесной чаще, а потом выходит на простор, устремляясь к небольшому озеру, лежащему на самом краю обширнейшего верхового болота, поросшего редкими и низкорослыми сосенками.

Некогда болото это было большим лесным озером. Кто знает, почему так случилось, что обмелело оно, заросло сначала ряской, потом камышами и тростником, отмершие стебли которых долго плавали по мелкой воде, пока не покрылись, не соединились в единый покров разросшимся на них болотным мхом - сфагнумом. Идешь по такому болоту, и вся поверхность зыбко колышется под тобою. Кажется - вот-вот провалишься и ухнешь в черную пучину. Но пучины нет: где бы ни пробил колышащийся покров трясины, палка уходит на метр-полтора и упирается в твердое дно. Единственная опасность для человека - «окна», оставшиеся озерные глубокие ямы с черной как смоль водою. А там, где дно озера некогда поднималось буграми, выросли, даром что низкорослые, но крепкие и долговечные болотные сосны, раскинувшие свои кроны зелеными зонтами, в которых так любят токовать по весне глухари.

И вполне может быть, что началось это болото с того, что на вытекающих из озера речушках истребили когда-то давным-давно бобров. Усилившийся из-за отсутствия плотин сток и привел к катастрофическому обмелению озера.

Возможно и не эта, а другие, вполне естественные причины, привели к усилению стоков и обмелению, но как бы то ни было образовался совершенно новый биогеоценоз со своей растительностью и обитателями, со своей, присущей только верховому болоту, почвой и водным режимом, со своим микроклиматом, атмосферной влажностью и осадками. Обширные эти пространства вовсе не бесполезны, как может показаться на первый взгляд тому, кто из-за деревьев не видит леса. Болота служат окрестным лесам главным резервуаром, снабжающим влагой всю округу, поддерживают постоянство уровня грунтовых вод. В сухое время года питает корни деревьев и трав, в сырое - она [влага] переливается из болота в озерцо, а из него, по вытекающим речкам и ручьям, уходит в ту или иную водную систему большой реки.

В свою очередь, окружающий болото лесной массив сохраняет уникальный болотный водный режим, не дает ему превратиться в сухой торфяник, снабжая его избыточными поверхностными стоками во время дождей и таяния снегов (помните? - лес забирает себе в полтора раза больше осадков, чем луга, поля и, конечно же, болота).

Так все увиденные нами четыре биогеоценоза единой лесной экосистемы помогают жить и выжить друг другу.

Черничники и брусничники леса, клюква болот питают огромное количество птиц, мелкого и крупного зверья. Даже волки отнюдь не гнушаются растительными плодами, особенно черникой, поедая ее с удовольствием и в больших количествах. А поскольку даже самые плодоядные птицы-вегетарианцы предпочитают выкармливать своих птенцов высококалорийной и быстро усваивающейся животной пищей - гусеницами и взрослыми насекомыми - чернично-бруснично-клюквенная приманка привлекает множество пернатых, спасающих, как мы знаем, лесную растительность от чрезмерного расплода насекомых.

Мы уже говорили, в лесу все так: за какую ниточку ни дерни, пойдет разматываться весь клубок. И не только биогеоценоза, но и всей экосистемы. Впрочем, это свойство не только лесной, но и любой другой экосистемы или биогеоценоза Земли.

Рассказ о биогеоценозе леса, даже краткий, даже в общих чертах, будет неполным, если ограничиться только видимой невооруженным глазом наземной жизнью. Ибо то, на чем, собственно, и стоит лес, что питает его деревья и травы и большую часть птиц и мелкого зверья - почва, не просто некая подставка, на которой размещены растения и по которой ходят и ползают животные и птицы, но сложнейшая среда, в которой кипит самая разнообразная жизнь, которая дышит, ест, пьет, - словом, живет. И дает жить другим.

Академик В. И. Вернадский называл почву «биокосным телом», что достаточно точно выражает ее основное состояние и свойство, где в неразрывном единстве связаны частицы грунта и живые существа - растения, животные, микроорганизмы.

Листья деревьев (хвоя - та же листва), стебли и корни трав, опадая, отмирая, образуют подстилку, детрит, которая служит пищей для детритофа-гов - дождевых червей, улиток, множества всевозможных насекомых. Пропущенная через их пищеварительный тракт, измельченная и частично растворенная органическая масса поступает на дальнейшую переработку к почвенным микроорганизмам - грибам (в том числе и плесени), бактериям, актиномицетам - жгутиковым микроорганизмам с некоторыми признаками грибов, и простейшим - амебам, инфузориям и бесцветным жгутиковым. Каждая из этих групп имеет свою узкую специализацию, и поэтому прежде, чем органические останки превратятся в гумус, они проходят несколько стадий переработки.

Сначала эти останки попадают «в руки» грибов и бактерий, использующих для своего питания легко разлагаемые органические вещества - такие, как аминокислоты, сахара, простые белки. Затем над ними начинают трудиться целлюлозные миксобактерии, разлагая более стойкие соединения. И уж окончательную отделку готовой продукции - гумусу - придают актиномицеты.

Многое, ох, многое не ясно еще в этом сложном процессе, несмотря на то что исследованием почвообразования ученые занимаются вторую сотню лет. Неизвестно, как гумус минерализуется. Во многом непонятна роль простейших. Известно только, что инфузории, питающиеся бактериями, могут каким-то таинственным образом ускорять рост и обменные функции своих жертв. Возможно, выделяют нечто вроде «стимуляторов роста», использующихся в животноводстве. И тем самым способствуют более быстрому разложению органических останков, а значит, помогают поскорее получить конечный продукт.

Количество микроорганизмов в почве громадно. Под каждым квадратным метром почвенного покрова находится от тысячи миллиардов до 1000 тысяч миллиардов живых существ, беспрестанно работающих над разложением органических веществ!

Громадна и их роль для всего, без исключений, живущего на Земле. Если бы они каким-то образом вдруг пропали, все растения, животные Земли и, конечно же, мы с вами погибли бы, задохнувшись в накопившихся неразложенных органических останках.

Ну как тут не удивляться премудрости природы, предусмотревшей все вплоть до разложения останков и нового их запуска в круговорот веществ! Какие можно придумать большие и лучшие чудеса?

Помимо этих двух - самых крупных и самых мелких - организмов, пронизывающих почву, имеется еще промежуточная мезобиота: нематоды, энхитреи-ды, мельчайшие личинки насекомых и микроартропо-ды, ногохвостки и клещи. Больше всего нематод. В лесной почве их на каждом квадратном метре кишит до двух миллионов. Питаясь бактериями, микроскопическими почвенными водорослями и корнями растений, они, как и дождевые черви, своими многочисленными ходами разрыхляют почву и улучшают ее аэрацию - доступ кислорода к корням растений, а также проникновение влаги осадков в нижние горизонты почвы.

Живут здесь и крупные млекопитающие - кроты и землеройки. Хотя их часто можно видеть и на поверхности, нужды особой в этом для них нет. И стол и дом - все у них под землей. Кормятся они дождевыми червями и почвенными насекомыми, а дом устраивают сами в подпочвенном грунте. В суровые зимы, особенно если снега выпадет мало, землеройкам приходится худо: лесная подстилка промерзает так, что зверьку, весящему всего 3-8 граммов, конечно же, невозможно проделать в ней множество ходов, чтобы добраться до вмерзших в нее мелких жуков, куколок и личинок. «В такие зимы землеройки много бегают по поверхности снега даже в сильные морозы, подъедая мелкие семена березы, сбитые с ветвей кормившимися чечетками, а ближе к весне ищут на обледеневшем насте вылетевшие из шишек крылатые семена ели и сосны. При оттепелях отяжелевший снег опадает с деревьев вместе с хвоей, сухими веточками и лишаями, увлекая вниз зимующих на деревьях насекомых и их яички. Землеройки пользуются этим и всю зиму пронизывают ходами толщу снега под кронами хвойных деревьев, уничтожая много мелких вредителей леса» (Формозов А. Я. Спутник следопыта. М, 1968, с. 122.).

Крот - тот похитрей, а может быть, поумнее: заготавливает на зиму запасы дождевых червей. На свою беду черви очень живучи, крот и пользуется этим: откусывает у них головки, чтобы они не сбежали, а живучесть оставшейся части обеспечивает кроту питание свежими продуктами, которые он достает из специально устроенных им червяковых складов. Большая протяженность и разветвленность кротовых ходов, их довольно значительный диаметр создают макродренаж и аэрацию почвы. Кроме того, кроты и землеройки в поисках пищи постоянно перемешивают верхние и нижние ее слои, способствуя лучшему обмену минеральных солей, а значит, и улучшают условия питания растений.

В лесную экосистему входит и луговой биогеоценоз. Но если влияние на него леса довольно неплохо изучено, то обратная связь - что дает лесу луг, еще не очень ясна. Точнее, очень неясна. Некоторые специалисты склонны считать луг антагонистом леса. Неверное и скоропалительное - даром что ему века два от роду! - суждение. Прообраз лугов - лесные поляны - ведь зачем-то нужны лесу. Возможно, они выполняют роль тех самых «костров», что создают вертикальные перемещения (впрочем, и горизонтальные тоже) воздуха, так необходимые для испарения влаги и создания тех самых атмосферных условий для выпадения осадков, о которых мы уже говорили в предыдущем разделе.

Конечно, растительность лугов и полян представляет собою довольно устойчивое и дружное сообщество: луговые травы, особенно злаки, тесно переплетаясь корнями, не пустят чужака в свой узкий круг, но ведь лесу много и не надо: достаточно лосю пробить дерновину копытом, кабанам сделать порой, чтобы семена деревьев укоренились и проросли. А там крона даже одного дерева затенит достаточно большую поверхность почвы, чтобы светолюбивые злаки отступили и дали место другим деревьям прорасти. Лес, однако, не делает этого: поляны и луга ему необходимы так же, как и он им.

Мы исходили лес вдоль и поперек, рассмотрели сверху донизу все его основные составляющие (муравейники мы опустили намеренно, слишком широко известна их роль в лесу). Но лес этот - сегодняшний, сейчасный, хоть и живой, но застывший в своем развитии. А ведь в веках ему присуща динамичность. Ударила ли молния, ветер ли свалил уже погибшую сосну - не важно что, но она упала и образовала в верхнем пологе открытый лучам солнца прогал. А три-четыре года спустя вокруг павшего ствола уже густой толпою теснятся маленькие елочки. Если здесь и были проростки сосенок, то елочки попросту не дали этим маленьким неженкам развиться. Впрочем, «неженка» для сосны довольно относительное название. На беднейшей водою, азотом и другими минеральными солями песчаной сыпучей почве она дает сто очков вперед ели и все равно выигрывает - прорастает, развивается, уходит ввысь, тогда как еловые семена даже не проклюнутся. Но в нашем лесу и влаги, и питательных веществ вполне для ели достаточно, вот она и вырвалась вперед, и не одна, а в окружении десятков, а то и сотен своих родных сестер.

Вырасти всем им в могучих красавиц с космами ведьминых волос (кое-кто утверждает, правда, что это борода лешего) лишайника не придется. Слишком мало места и для корней и для кроны освободилось. Постепенно, одна за другою, будут они усыхать, пока не останется одна-единственная, которой и суждено стать красавицей.

Раньше считалось, что это вот отмирание является результатом жестокой конкуренции, подавления слабого сильным в борьбе за жизнь, за место под солнцем. Сейчас, когда мы узнали чуть-чуть больше, такая однозначная версия сходит на нет. Мы знаем, что у многих животных существует так называемый принцип самопожертвования: «Самцы одного выводка индюков (диких. - Авт.) по достижении взрослого возраста остаются в группах по два или три и одновременно ухаживают за самками на общих токовых плодках. С самками, которых эти демонстрации привлекают, спаривается один, наиболее доминантный из всей группы братьев, самец. Другие ему уступают и остаются фактически стерильными... Таким путем они значительно увеличивают совокупную приспособленность» (Меннинг О. Поведение животных. М., 1982, с. 239. ).

Если уж такая, по общему мнению, глупейшая птица додумалась, что сообща, пусть даже ценою самопожертвования одних братьев ради другого, легче добиться успеха, то почему бы отказывать в сообразительности умненьким елочкам? Нет, серьезно, вы вправду считаете, что все погибшие елочки - жертвы жестокой красавицы?

Конечно, веских доказательств сознательного самопожертвования елочек (а у индюков оно - сознательное?) у нас нет. Как, впрочем, нет и никаких совершенно ни у кого доказательств жестокого умерщвления бедных сестричек выросшей красавицей. И если у людей может существовать множество этических взглядов на одно и то же явление, то этический принцип Природы един: в первую очередь - сохранение Жизни, во вторую - того или иного вида жизни, в последнюю - сохранение жизни индивида.

Как это ни странно (а может быть, как раз и не странно), но чем более развито сознание живых существ, тем более они подвержены нарушению этого этического принципа Природы. Дельфинья стая, заслышав зов попавшего на мель сородича, спешит ему на помощь и - вся погибает на отмели. Менее интеллектуальные морские существа, рыбы например, получив тревожный сигнал, бросаются во все лопатки (хоть лопаток у них и нет) прочь от опасного места. У первобытных человеческих племен драка своего с чужаком чаще всего перерастала в кровопролитную войну между племенами. Да и давно ли в русских деревнях на ссору двух сорванцов разных сел сбегались с обеих сторон мужики с дрекольем, утюжа и увеча, а иногда и убивая друг друга?

Так что можно считать, что елочки по своей умственной недоразвитости предпочитают густо заселить пригодное для жизни место с тем, чтобы не дать никому, кроме особи своего вида, вырасти единственной красавицей, способной продолжить жизнь вида в веках. Это они укрывают свою единственную от всех напастей и невзгод, от посягательств на ее жизнь всех других видов деревьев ценою своих жизней. Но ведь стоит того!

Постепенно, одна за другой, окончив свой жизненный путь естественным угасанием, выпадут в нашем лесу все сосны. Их места займут елочки. Кстати, жизненная сила ели удивительна. Теневыносливые, они могут и до 80-100 лет расти под сплошным пологом леса. Впрочем, расти - слишком сильно сказано. За сотню лет иная и вырастет-то метра на полтора-два в высоту да нарастит стволик чуть толще большого пальца. Зато дождавшись своего часа, когда над ней небо очистится, стремительно потянется ввысь, раздобреет и станет вполне пышной и высокой красавицей.

Так на смену зрелому смешанному хвойному лесу придет климаксный биогеоценоз ели. И она уже не уступит этого места никому, будет жить и жить, возобновляясь подростом всех тех же елочек.

Пока не случится самое для нее страшное. Сплошная вырубка. Или пожар.

«Все леса подлежат охране от пожаров, незаконных порубок, нарушений установленного порядка лесопользования и других действий, причиняющих вред лесу...» (Основы земельного законодательства Союза ССР и союзных республик, ст. 46).

Вообще-то в естественных условиях пожары случаются. Но столь редко, как в наших условиях выигрыш ста тысяч по трамвайному билету. Чаще всего виною его становится человек и более всего «любители природы» - грибники, охотники-непрофессионалы и другие романтики, обожающие провести ночь у костра.

Под охотничьи байки, туристские песни и мечты о полной трехведерной корзине белых грибов ночь проходит быстро. Не успеешь оглянуться, как уже ползет рассвет. Пора, пора! Встать на добычливое место еще до первых проблесков зорьки, рассыпаться по еще сумеречному лесу, чтобы тебя не обскакали другие грибники, не выхватили прямо из-под носу те белые, о которых мечталось, уйти в дальние синие страны, сгибаясь под тяжелым рюкзаком - пока не наступил дневной зной. Скорей, скорей, кто там копается? Да брось ты его, сам погаснет: видишь, еле тлеет!

А тлеть костер может и день и два. Тлея, может поползти дальше и дальше. Или подует небольшой совсем ветерок, взметнет пламя, которое дотянется до сухой травы, до заготовленного и оставшегося лишним сушняка, да просто кинет несколько искр в куст можжевельника.

И - все. Мини-кипарис, окруженный невидимым облаком своих эфирных масел, вспыхнет синим пламенем. Как факел в руке Герострата. Пламя быстро доберется до тонких сухих нижних веточек ближайшей ели, вспыхивающих ничуть не хуже пороха. И пойдет гудеть в еловой хвое, перебрасываясь с одного дерева на другое с неимоверной быстротой. Даже в тихие безветренные дни самый страшный лесной - верховой - пожар распространяется по округе со скоростью сорока километров в час.

Звери и птицы лесные, особенно ближайшие к очагу загорания, не успевают даже оглянуться, как огонь настигает их. Корчатся в огне муравьи и зайцы, ежи и лоси, кабаны и землеройки - все живое, даже быстрокрылые птицы. Они и могли бы улететь, но материнская тревога, материнская любовь, материнское сердце не позволяют им оставить беспомощных птенцов в беде.

Даже те звери и птицы, что были далеко, что загодя почуяли опасность, практически никогда не могут избежать печальной участи. Да, у зайцев, волков, кабанов достаточно быстрый бег, чтобы обогнать пламя. Но - сколько они могут бежать так? Час, два, день, наконец. Пожар может распространяться на сотни и тысячи квадратных километров и неделю, месяц беспрестанно, неумолимо разбегаться со скоростью курьерского поезда. И застигает их, выбившихся из сил, даже самых быстроногих, даже самых выносливых.

Конечно, некоторая часть животных спасается на обширных пространствах болот, в заболоченных поймах рек и ручьев. Но это - только спасение от гибели в огне. В уничтоженных, выжженных местах, где некогда стояли леса, они все равно погибнут. От голода. От холода - потому что укрыться негде. От болезней, набросившихся на ослабленный организм.

Так на месте живого биогеоценоза образуется мертвая гарь. Черные, обуглившиеся деревья лежат на земле вперехлест, одно на другом, так, как застала их смерть. Черные, обуглившиеся стволы, оставшиеся на корню, вздымают к небу обожженные, покалеченные ветви, словно взывают: «За что, Господи?!» Недолго и им стоять - чуть посильнее ветерок и мертвые корни вырвутся из выжженной почвы, свалится дерево на груду мертвых тел своих собратьев.

Все мертво. Не щебечут, не шмыгают птицы: насекомые и растительность сгорели, питаться им нечем, и те, что уцелели, перебрались в другие места. Не бегают, не ползают зверьки и звери. Не шелестит листва, не колышется хвоя.

Бобровые плотины давно разрушились. Бобры, если не погибли в огне, ушли в обильные кормами и водою места. Потому что ручьи и речушки также пересохли: лес уже не задерживает снега, не собирает большую часть осадков.

Высыхают и болотные пространства: ветер, некогда гулявший только над вершинами сосен и елей, теперь сквозит вовсю над землей, выдувает, выгоняет влагу подальше от этих мест. Мелеет озеро. Луга, недавно еще славившиеся пышным разнотравьем, поля, где весело колосились хлеба., оскудели. Окрестные крестьяне чешут в затылках, глядя на небо, клянут треклятую засуху.

Годы и годы, иной раз десяток лет пройдет, прежде чем над мертвой гарью поднимутся первые посланцы Природы, исправляющей содеянное неразумием человека. Взметнет вверх свои розовые пирамидки цветов иван-чай, образуя густые заросли. Разрастется, покроет многие места сплошной темной зеленью крапива, вырастет жесткий, колючий татарник, раскинут свои солнышки одуванчики. Десятки лет будут они удобрять своими телами превращенную пожаром в золу, выгоревшую почву. Разрастется малинник, начнут тянуть свои тонкие живые веточки к солнцу прутики березок, осинок, а на влажных местах - ивняка и ольхи. Запорхают бабочки, зажужжат жуки и шмели. Вновь пронижут всю почву микроорганизмы, нематоды, дождевые черви и улитки.

Появятся птицы и засеют уже удобренную почву семенами различных ягодных растений. Заснуют в траве лесные мыши, зайцы и лоси начнут стричь сверху и снизу густо разросшиеся осинки и ивы.

А спустя сотню лет после пожара, зрелый березо-во-осиновый лес (с примесью клена, липы, других пород деревьев) будет бережно холить под своим теплым пологом уже изрядно выросшие елочки и сосенки.

А еще век спустя на этом месте вырастет и будет жить тот самый лес, в котором мы с вами уже побывали. Если, конечно, его снова не сожгут, не вырубят. Потому что сплошная рубка только ненамного меньше, чем пожар, приносит лесу бед.

Человеческая память коротка. Беды, которые мы вольно или невольно приносим другим (а в конечном счете и себе, опосредованно), забываются уже через две недели. Что же говорить о двух веках, за которые сменяются несколько человеческих поколений! И снова оставленное тлеющим кострище даже, казалось бы, в самом невинном месте - и говорить не хочется о тех... как бы назвать их помягче? - кретинах, что разжигают костры под густым пологом красавицы-ели, прямо на ее корнях - может превратить живую жизнь в мертвую гарь.

И поэтому, увидев привычный и, по правде сказать, изрядно опостылевший призыв: «Берегите лес!», все же внемлите немудреному совету.

Нет, правда - берегите лес.

«Лица, виновные в:

незаконной порубке и повреждении деревьев и кустарников;

уничтожении или повреждении леса в результате поджога или небрежного обращения с огнем;

нарушении требований пожарной безопасности в лесах;

повреждении леса сточными водами, химическими веществами, промышленными и коммунально-бытовыми выбросами, отходами и отбросами, влекущем его усыхание или заболевание;

уничтожении или повреждении лесных культур...

уничтожении полезной для леса фауны...

несут уголовную, административную или иную ответственность в соответствии с законодательством Союза ССР и союзных республика (Основы земельного законодательства Союза CСP и союзных республик, ст. 50).

предыдущая главасодержаниеследующая глава





Rambler s Top100 Рейтинг@Mail.ru
© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2001-2015
При копировании материалов активная ссылка обязательна:
http://nplit.ru 'NPLit.ru: Библиотека юного исследователя'